gototopgototop

ОБУЧЕНИЕ

Форум

АВТОРИЗАЦИЯ



Счетчик посетителей

36.2%Russian Federation Russian Federation
29.4%Ukraine Ukraine
17.4%United States United States
3.3%Kuwait Kuwait
2.4%Canada Canada
2.2%Kazakhstan Kazakhstan
1.8%Belarus Belarus
1.2%Germany Germany
0.6%Republic Of Moldova Republic Of Moldova
0.6%United Kingdom United Kingdom

Сегодня: 152
Вчера: 645
На этой неделе: 2182
На прошлой неделе: 1983
В этом месяце: 5994
В прошлом месяце: 5238
Всего: 327783

СЛУЧАЙНОЕ ФОТО

27
Июн
2012
В. И. ДАЛЬ В МИРОВОЙ КУЛЬТУРЕ Сборник научных работ Часть шестая I
Автор: Admin   

СОДЕРЖАНИЕ

ЛИНГВИСТЫ О НАСЛЕДИИ В.И. ДАЛЯВ.И.Даль в мировой культуре

Костин А.В. Концептуальное представление понятий в «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля

Лобанова Т.А. Словарь Даля и смысловая ценность синтаксической единицы (на материале русских народных сказок сборника А.Н. Афанасьева)

Маслов В.Г. О названиях грибов в различных словарях

Петров А.В., Сембирцева В.П. Лексико-словообразовательное гнездо с вершиной «ветер» в Словаре В.И. Даля

Петров А.В., Шабанова А.В. Структура дефиниций отсубстантивных адъектов со значением подобия в Словаре В.И. Даля

Попов С.А. Апеллятивная лексика «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля как ключ к этимологии воронежских фамилий

Савицкая И.И. Лексикографические труды В.И. Даля и И.И. Носовича как отражение эпохи

Сергунина Т.А. Фрагмент лексической картины мира русского народа второй половины XIX в. (на материале «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля)

Сидоренко А.В. Принцип кооперации и коммуникативные импликатуры Г.П. Грайса: взгляд на проблему через призму лексикографических трудов В.И. Даля

Синицына Е.В. Значение «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля для современных диалектологических исследований

Соболева И.А. В.И. Даль и история русского арго

Степаненкова Т.В. Паремии с вершиной «Бог» в «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля

Фалоджу Дж.О. Антропоним «Мария» в русских пословицах и поговорках (на материале Словаря В.И. Даля)

Флягина М.В. Донские диалектизмы в «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля

Хуснутдинов А.А. «Толковый словарь живого великорусского языка» В.И. Даля как лексикографическое издание

Церцвадзе М.Г. Антропонимы в «Толковом словаре» В.И. Даля

Шарандин А.Л. Лингвистические взгляды В.И. Даля и их отражение в современной лексикографии

Шаталова О.В. Деривационный потенциал глагола «иметь» в «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля

Шэтеля В.М. «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля и словарь русского языка XIX века

ТРАДИЦИИ В.И. ДАЛЯ В СОВРЕМЕННЫХ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ

Абдурахманов Ф.И. Трансформационно-дистрибутивный метод исследования семантических классов глаголов по их валентности

Джуманова Д.Р. Функции антонимов в русском и узбекском языках

Михайлова Л.П. О некоторых внешних факторах изменения облика русского слова (одесский «парусник» и др.)

Пирога Н.Г. Условия написания слов  с разделительными ъ и ь

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

Лингвисты о наследии В.И. Даля

УДК    811.161.1

А.В. Костин
(Иваново, Россия)

Концептуальное представление понятий в «Толковом словаре живого

великорусского языка» В. И. Даля

Обычный толковый словарь имеет своим объектом описания слово как единицу языка. Его задачей является объяснение значения, лексикологическая, грамматическая, орфоэпическая характеристика слова.

При этом отдельная словарная статья хотя и строится с учетом энциклопедических знаний, однако не способна в силу разных причин дать достаточно полного представления всего того, что человек знает о тех предметах или явлениях, которые обозначаются данным словом.

Среди многочисленных толковых словарей особняком стоит «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля, вышедший в свет в 60-е гг. XIX в. и ориентированный на отражение этнических знаний о мире во всей их полноте.

Автор этого Словаря В. И. Даль, посвятивший его составлению всю свою жизнь, не ограничивался только сбором и публикацией языковых единиц с толкованием значений. Он хотел показать отраженную в языке жизнь русского человека во всем многообразии ее проявлений.

Работая над Словарем, В. И. Даль шел индуктивным путем от стихии живого народного языка к идее создания литературного языка на народной основе.

Поставив перед собой задачу – зафиксировать в возможно более полном объеме лексику всего живого русского языка, В. И. Даль сосредоточил в своем Словаре колоссальный фактический материал, демонстрирующий бытование русского языка в различных сферах жизни общества.

Он хотел сделать объектом описания не только слово с точки зрения его употребления, связей и отношений с другими словами, но и обозначаемое словом понятие, предмет окружающего мира, что является типичным скорее для энциклопедического словаря, чем для толкового.

Использование столь необычного подхода к созданию Словаря было продиктовано желанием автора-составителя возродить интерес общества к живому русскому слову, его фольклорно-этнографическим истокам, и в целом «к утраченному русскому духу» [1, с. XIV]. При этом по отношению к языку В. И. Даль выступал не как учитель или наставник, а как «ученик, собиравший весь век свой по крупице то, что слышал от учителя своего, живого русского языка» [1, с. XV].

Своеобразие языковой личности автора-составителя Словаря не могло не сказаться и на воплощении замысла книги.

Необычным оказалось уже само название. В. И. Даль впервые употребил термин «толковый» по отношению к словарю и сделал это, чтобы «намекнуть» на особенности книги. Вот как он сам об этом пишет в «Напутном слове»: «Стараясь принять значение каждого слова сперва в самом обширном смысле его, объяснить затем значения частные, потом понятия подчиненные, сродные, противоположные, сводить в одну статью, семью или гнездо речения одного начала или корня, поколику это согласуется с азбучным порядком; указывая местами на родство, связь и образование слов, и стараясь придать всему этому взаимный смысл и толк человеческой речи» [1, с. XXXII]. В этих словах В. И. Даля – ключ к пониманию и восприятию Словаря как книги для чтения.

Поставив во главу угла следование природе языка, в котором все взаимосвязано, и желая избежать недостатков азбучного и корнесловного принципов словорасположения, В. И. Даль избрал алфавитно-гнездовой способ группировки лексических единиц в Словаре.

Вполне очевидно, что уже в самом принципе составления Словаря отчетливо прослеживается ориентация на его читателя (именно на читателя, а не пользователя), обнаруживается стремление автора сделать Словарь удобным для чтения, восприятия. Этому во много способствовали и избранные В. И. Далем приемы толкования слов.

В. И. Даль строит свои толкования не строго академически, а используя традицию употребления слова, ассоциативные связи носителей языка. Именно это позволяет представить изображаемый предмет наглядно, выпукло, ярко – как раз так, как и нужно читателю.

Лингвистическая информация в словарной статье сочетается с экстралингвистической. В отличие от обычных толковых словарей, описывающих лишь языковые единицы, Далев Словарь отразил специфику этнического сознания и культурного феномена русского народа.

Толкуя то или иное слово, автор-составитель приводит связанные с ним этнографические, энциклопедические сведения. Пояснение реалии, предмета (см., например, словарные статьи «Борона», «Багор», «Яблоко», «Смерть» и др.), обычая, ритуала (см., например статьи «Гадать», «Поминать», «Печь», «Крест», «Опахивать» и др.) сопровождается множеством поверий, примет, связанных с различными сторонами жизни (аграрным календарем, свадьбой, крестинами, похоронами, проводами), дополняется сведениями о способах магического исцеления, гадания и т.д. (см., например, статьи «Здоровье», «Судьба» и др.), снабжается этнографической и естественнонаучной информацией (см., например, «Зуб», «Небо», «Планета», «Природа», «Ширина», «Вода» и др.). Тем самым рисуется картина материального быта и духовной культуры русского этноса.

Удачное сочетание нетрадиционного построения и оригинального толкования позволило В. И. Далю создать не просто толковый словарь, а рассчитанную на вдумчивого читателя настоящую «книгу о русской культуре» (Ф.Ф. Фархутдинова), которую отличают целостность, занимательность, лиричность, наличие особой позиции автора по тому или иному вопросу, нацеленность на отображение состояния языка, науки, культуры и общества того времени.

Алфавитно-гнездовой принцип словорасположения, описательное толкование значений, включение в тексты словарных статей большого количества иллюстративного материала обеспечили вербальную концептуализацию действительности, то есть фиксацию знаний, представлений о предметах, явлениях и реалиях в виде понятий, концептов.

Поэтому сам «Толковый словарь живого великорусского языка» может быть назван вслед за Т.И. Вендиной, В.В. Колесовым, Ф.Ф. Фархутдиновой и другими учеными «словарем концептов русской культуры» [3, с. 47]. Это означает, что понятия, концепты русской духовной и материальной культуры специально структурированы и представлены в нем как образно организованные системы инвариантно-вариативных этнических знаний о мире, которые объективированы во включенных в словарные статьи разноуровневых и разнопорядковых языковых знаках, связанных между собой парадигматически, синтагматически и/или ассоциативно. Именно на такое понимание концепта, представленное в работах профессора Ф. Ф. Фархутдиновой, мы и опираемся в настоящем исследовании.

Вербализованные в Далевом Словаре концепты культуры отражают современную для автора-составителя действительность и в то же время, благодаря способности языка к накоплению, сохранению и трансляции знаний, спроецированы на прежние эпохи и на разные культурные страты, что согласуется с теорией Н.И. Толстого о неоднородности этнической культуры, обнаруживающейся на уровне языка.

Язык каждого культурного страта, а значит – особый тип сознания, способ мировосприятия, благодаря целевой установке В. И. Даля, оказался представленным в словаре.

Объективация концептов в «Толковом словаре живого великорусского языка» во многом диктуется жанровыми особенностями книги, ее микроструктурой, состоящей из отдельных словарных статей, количеством и характером тех параметров, по которым производится описание слова. Основной способ репрезентации концепта – словарная статья, обладающая собственной структурой организации содержания, позволяющей судить о характере объективации того или иного понятия.

Композиционная структура словарных статей в Далевом Словаре неконстантна и зависит от лингвистических и экстралингвистических (культурологических) факторов, к числу последних можно отнести содержание толкуемого понятия, его специфические особенности: абстрактность /конкретность, простота/ сложность, значимость и т.д.

По наблюдениям профессора Ф.Ф. Фархутдиновой, «классическая» словарная статья включает в свой состав: а) этимологическую справку от автора; б) толкование лексического значения заголовочного слова; в) устойчивые сочетания терминологического характера; г) тексты русских паремий; д) производные слова и справки энциклопедического характера к ним» [2, с. 22]. Классическими могут быть названы статьи «Война», «Земля», «Душа», «Рука» и др.

В тексте Далева Словаря представлены словарные статьи нескольких жанровых типов: толковые (объясняющие значение слов, например, «Амфора», «Вердикт» и др.); иллюстративно-нормативные (отражающие нормы и особенности употребления слов в речениях, например, «Покочевывать», «Покомсать», «Поперенимать»); энциклопедические (содержащие энциклопе-дическую трактовку обозначаемого словом понятия, например, «Атом», «Год», «Гриб», «Стихия» и др.); концептуальные (концептные) (содержащие описание слов как культурных концептов, например, «Война», «Вода», «Грех», «Душа», «Дорога», «Земля», «Огонь» и др.). Тогда как в большинстве толковых словарей встречаются словарные статьи лишь двух типов: толковые и отсылочные (например, Опалить см. палить).

Неоднозначность жанровой природы словарных статей в Словаре В. И. Даля обусловлена целевой установкой автора, желанием передать уникальность, особую ценность каждого слова, становящегося объектом описания в книге.

Рассмотрим характер объективации концепта «Вода» в Словаре В. И. Даля, для чего обратимся к соответствующей словарной статье.

Словарная статья «Вода» занимает 5 страниц книги (606 строк), включает 330 производных лексем (ср. в Словообразовательном словаре А.Н. Тихонова у слова вода отмечено 338 производных) и 101 паремию (ср. «Земля» – 3 страницы (324 строки): 147 производных, 65 паремий; «Огонь» – 2 страницы (250 строк): 76 производных, 33 паремии).

Объем и содержание словарной статьи «Вода» свидетельствуют о том, что в Словаре В. И. Даля дано глубокое, достаточно полное и разностороннее (т.е. концептуальное) представление о воде, отраженное в русской языковой картине мира. Логика «выстраивания» концепта в данной словарной статье соответствует дедуктивному способу рассуждения.

Уже в самом начале словарной статьи «Вода», в толковании лексического значения заголовочного слова (оно представляет собой развернутую справку энциклопедического характера), намечены направления структурирования семантического и концептуального полей. Словарная дефиниция содержит научные знания о появлении воды на земле, распределении ее по земной поверхности («Вода, стихийная жидкость, ниспадающая в виде дождя и снега, образующая на земле родники, ручьи, реки и озера, а в смеси с солями – моря» [1, с. 218]), а также о формах существования, состояниях воды («Кипящая вода обращается в пар, мерзлая образует лед…» [1, с. 218]; «твердые тела ею большей частью проникнуты, а с иными она сама обращается в твердое тело (с известью, гипсом)» [1, с. 218]) и ее химическом составе («сама же она состоит из двух газов: водорода и кислорода; первый, сгорая при помощи последнего и соединяясь с ним, образует воду» [1, с. 218]).

Здесь же перечислены понятия, составляющие концепт «Вода», это жидкость, дождь, снег, родник, ручей, река, озеро, море, пар, лед, влага, мокрота, сырость, облако, туман, роса. Данный перечень позволяет решить вопрос о структуре и границах культурного концепта «Вода».

Далее в словарной статье представлены толкования производных значений заголовочного слова, которые отражают народные (обиходно-бытовые) знания о времени и расстоянии («|| Арх. время от самой малой до самой полной воды, между приливом и отливом около 6 часов, || Переплываемое в этот срок расстояние, около 30 верст» [1, с. 218]).

Затем приводятся устойчивые сочетания терминологического характера, отразившие познавательный опыт носителей языка в сфере трудовой или профессиональной деятельности. Эти сочетания образуют своего рода типологию названий вод по их глубине (вольная вода – «вообще глубина, на которой судно стоит безопасно, где не может обмелеть и во время убылой» [1, с. 218]; матерая вода – «глубь, фарватер» [1, с. 218], сочная, жирная вода – «обильная, половодье» [1, с. 218]; сухая вода – «мелкая, непроходимая для судна» [1, с. 218]; живая вода – «приглубая, близ отмели» [1, с. 218]), по свойствам (сказочные живая и мертвая вода. «Мертвая вода, от которой срастаются части изрубленного человека, оживающего затем от живой воды» [1, с. 218]; «Вода минеральная, целебная (кислая, щелочная, соленая, горькая, железистая, серная и пр.), содержащая в растворе ископаемые вещества» [1, с. 218]), по их происхождению (земляная вода – «второе полноводье по весне, по вскрытии рек, от горных потоков; первое и меньшее бывает от прибережных снегов – снеговая вода; вода каменная, замороженная, кристаллизационная, химически соединенная с составными частями ископаемого, например, вода, отвердевшая в извести, в гипсе; она изгоняется огнем, и тогда ископаемое рыхлеет и рассыпается» [1, с. 218]).

За устойчивыми сочетаниями следуют толкования переносных значений заголовочного слова. Одно из них ограничено профессионально («Вода в драгоценных камнях, игра, чистота и прозрачность. Употребляется в том же значении отлива, игры цветов, относительно тканей и пушного товара» [1, с. 218]), другое – социально («У воров, мошенников, вода то же, что в играх крик: огонь или горит, т.е. берегись, беги» [1, с. 218]).

Затем зафиксированы эмоционально-окрашенные грамматические формы заголовочного слова с суффиксами субъективной оценки («Умал. водица, водичка; водка, водонька, водочка» [1, с. 218]) и их толкования («Водкою обычно называют перегонное вино, хлебное, а иногда из плодов, например, кизлярка, из винограда; водицей, водичкой называют водянку, шипучку, ягодный броженый отвар, с прибавкой сахару, пряностей и осьмой части водки. Водицей называют и малую воду, малый разлив, а водищей – большую» [1, с. 218]).

За грамматическими формами заняли свое место тексты русских паремий, отражающие особенности осмысления понятия вода в народном мировосприятии.

В наивной картине мира вода – высшая стихийная сила (Вода – всему господин), обладающая властью над другими стихиями (Воды и огонь (и вино) боится) и над человеком (И царь воды не уймет). Она воспринималась как особый потусторонний мир, окутанный завесой тайны (Сгинул да пропал, словно в воду упал; Бросить дело с камнем в воду; Концы в воду; Что прошло, в воду ушло).

К воде – стихии русский человек относился с осторожностью и недоверием (Подле огня обожжешься, подле воды обмочишься; С огнем, с ветром, да с водою не дружись (а с землею дружись)), видя в ней вредоносное начало (Тихая вода берега подмывает; Водой мельница стоит, да от воды же и погибает).

Представления о воде-стихии играли свою роль и в выстраивании ассоциативных связей между предметами, явлениями и реалиями народного (крестьянского) быта. Так, например, обнаруживалась связь между водой и бедой (Где вода, тут и беда; Где много воды, там жди беды; Путь водою проходит бедою). Вода отождествлялась со слезами (Есть и вода, что стоит крови, слезы; Плачься Богу, а слезы вода), деньгами (Деньги, что вода), здоровьем (Будь здорова как вода, плодовита как земля), женским началом (Что гусь без воды, то мужик без жены).

Употребление воды в качестве напитка позволяло судить о социальном статусе человека, его достатке (И что за беда, коли пьется вода; Богато живут: с плота воду пьют; Хлеб да вода – молодецкая еда (солдатская, мужицкая, бурлацкая еда)), о качествах личности (Прогуляешь (прозеваешь), так и воду хлебаешь; У князя были да воду пили).

Таково народное восприятие воды-стихии, объективированное в текстах русских паремий.

Наконец, после пословиц и поговорок в словарной статье «Вода» помещены производные от заголовочного слова различной частеречной отнесенности и энциклопедические справки к некоторым из них.

В производных лексемах отражены мифологические, религиозные, обиходно-бытовые и научные знания, так или иначе связанные с водой-стихией.

Мифологические знания представлены наименованиями водяных и русалок, обитающих в водоемах (например, «Водяни́к, воденик м. водяной, нечистый дух, живущий в омутах…» [1, с. 219]; «Водяница арх. русалка» [1, с. 219]).

Религиозные знания запечатлелись в наименованиях церковных праздников и обрядов (например, «Водокреща ж. или водокрещи мн. водоосвящение, крещение, богоявление, 6 янв.» [1, с. 220]; «Водосвятие, водоосвящение ср. освящение воды, по церковному обряду» [1, с. 220]).

Научные знания представлены в статье терминами медицины («Водолечение ср. гидропатия, лечение водою» [1, с. 220]; «Водолечебница – заведение для этой цели» [1, с. 220]), химии («Водяная баня хим. – снаряд для испарения, выпарки отваров, не прямо огнем, а жаром кипятка» [1, с. 220]), физики (Водоизмещение), астрологии («Водолей или водник – одно из 12 созвездий зодиака или один из знаков ея» [1, с. 220]), минералогии («Водяной опал – ископаемое, бесцветный, прозрачный, немутный опал» [1, с. 220]), ботаники («Водорез – водяное растение Stratiotes aloides» [1, с. 222] и др. всего около 23 терминов), зоологии («Водолаз – птица нырок [1, с. 220] и др. всего 15 терминов), географии («Водохранилище – резервуар, бассейн, водоем» [1, с. 222], водопад и др.) и других наук.

Обиходно-бытовые знания о воде отражены в народных наименованиях ландшафтных объектов (Водомоина; водосток; водоток), предметов, реалий (например, судов («водовица – неводная лодка» [1, с. 220], технических устройств и сооружений (водяная мельница, водогрейня), сосудов («водянка – кадка, в которой держат воду» [1, с. 222]).

Следует отметить, что все указанные типы знаний представлены в тексте словарной статьи в «диалоговом режиме». Их наличие свидетельствует о неодинаковом осмыслении понятия вода в картинах мира разных социумов русского этноса.

Рассмотренная композиция словарной статьи «Вода» позволяет говорить о концептуальном характере представления данного понятия. Вполне закономерно, что при описании других понятий русской культуры (Например, Бог, закон, дух/душа, грех, огонь и др.) было использовано несколько иное композиционное строение словарных статей, адекватное специфике каждого из упомянутых понятий, их объему и содержанию. Вероятно, уже сам В. И. Даль, осознавая неоднозначность понятий, видел необходимость неодинаковой их объективации в словарных статьях.

В. И. Даль придает своему описанию понятия вода форму очерка, в котором энциклопедическое обоснование понятия, будучи ведущим, дополняется фольклорными и этнографическими сведениями. Логика концептуализации понятия вода задается авторской установкой, использованием особых приемов организации информации о нем, не характерных для большинства толковых и исторических словарей XIXXX вв. В числе таких приемов можно назвать: энциклопедические справки при словах (см., например, водоизмещение, водоземный и др.), латинские эквиваленты названий растений и животных, фольклорные и этнографические сведения (например, при словах водяной, водяница), иллюстрации (в том числе: пословицы, поговорки, приметы, загадки), авторские речения дневникового характера («Картофель этот водян, водянист, а я люблю мучнистый, рассыпчатый» [1, с. 219]), авторские комментарии и оценки (например, «водяной лапушник (ошибочно напутник), растение Humphea, кувшинчики, купава» [1, с. 219]), эвристические задачки, заставляющие читателя мыслить (например, «Водолист – раст. вязожелдь, желдь, острокров, остролист, падуб, Ilex aguifolium, птичий клей. (Падубом зовут и ясень?)» [1, с. 220], «водомка? – твер. Водокрещи и водокша; праздник и место водосвятия» [1, с. 221]), этимологические справки («Водолейщик – бусадник (от буса, барка)» [1, с. 220]), показ синтагматических связей слова, указания на взаимосвязь понятий (например, вода – дождь и снег, вода – пар и лед и др.) или их противоположность («Водоплавный, сплавляемый водою, противоположное гужевой» [1, с. 221]).

Данные приемы организации содержания словарной статьи дали возможность автору-составителю выстроить целостное, упорядоченное, последовательное описание понятия вода в виде концепта.

«Толковый словарь живого великорусского языка» может рассматриваться как способ лексической объективации концептов русской культуры. С помощью репрезентированных особым образом фактов языка и речи в нем получило отражение русское видение действительности, было оформлено в виде концептов содержание толкуемых понятий. Характер представления языковых данных и их содержание позволяют судить об особенностях постижения мира, интерпретации полученных знаний и их структурировании.

Литература

1. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка : В 4 т. / В.И. Даль. – М. : Рус. яз., 2000. – Т. 1. – 699 с.

2. Фархутдинова Ф.Ф. Лингвокультурологическая дилогия В. И. Даля в парадигме идей и направлений современной русистики / Ф.Ф. Фархутдинова: Дис. … докт. филол. наук. Иваново, 2001. – 368 с.

3. Фархутдинова Ф.Ф. Взглянуть на мир сквозь призму слова: опыт лингвокультурологического анализа русскости / Ф.Ф. Фархутдинова. – Иваново : ИвГУ, 2000. – 204 с.

Аннотации

Костин А.В. Концептуальное представление понятий в «Толковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даля

Статья посвящена лингвокультурологическому анализу характера объективации этнических знаний в «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля. В ней рассматривается вербальная репрезентация культурных концептов в тексте Словаря.

Ключевые слова: лингвокультурологический анализ, объективация, этнические знания, вербальная репрезентация, культурные концепты.

Костін О.В. Концептуальне уявлення понять у «Тлумачному словнику живої великоруської мови» В.І. Даля

Стаття присвячена лінгвокультурологічному аналізу характера об’єктивації етничних знань у «Тлумачному словнику живої великоруської мови» В.І. Даля. В ній розглядається вербальна репрезентація культурних концептів в тексті Словника.

Ключові слова: лінгвокультурологічний аналіз, об’єктивація, етничні знання, вербальна репрезентація, культурні концепти.

Kostin A.V. Conceptual view of knowledge in the «Monolingual dictionary of vivid Russian language» by V.I. Dahl

The article is devoted to the linguistic and culturological analysis of ethnic knowledge objectification character in the «Monolingual dictionary of vivid Russian language» by V.I. Dahl. Verbal representation of cultural concepts in the dictionary text is considered in the article.

Key words: linguistic and culturological analysis, objectification, ethnic knowledge, verbal representation, cultural concepts.

УДК: 801.56

Т.А. Лобанова
(Иваново, Россия)

Словарь Даля и смысловая  ценность синтаксической единицы 

(на материале русских народных сказок сборника А.Н. Афанасьева) 

В.И. Даль писал: «Мы должны изучить простую и прямую речь народа и усвоить её себе, как всё живое усвояет себе добрую пищу и притворяет её в свою кровь и плоть» [1, I, с.10]. Нельзя не согласиться с этим высказыванием: действительно, по-настоящему почувствовать свой национальный язык поможет только «простая и прямая речь народа».

Без сомнения, наиболее полно и ярко отражена «народная» речь в устном народном творчестве. XIX век стал веком собирательства былин, пословиц, песен, загадок. Множество записей сказок накопилось в архиве Русского географического общества, куда их присылали разные любители русского слова. В.И. Даль безвозмездно отдал тысячу записанных им сказок собирателю фольклора, автору сборника русских народных сказок А.Н. Афанасьеву, который издал сказки с вариантами, с сохранением особенностей разговорной народной речи. А.Н. Афанасьев ценил сказку как выражение высокого нравственного идеала и благородства народа: «сказка, как создание целого народа, не терпит ни малейшего уклонения от добра и правды; она требует наказания всякой неправды и представляет добро торжествующим над злобою» [2, с. 14].

Язык русских народных сказок – это особая область для лингвистического изучения. Очевиден факт обусловленности языка фольклорного текста его жанровой принадлежностью. В фольклорном языке всё подчинено строго определенным задачам эстетического плана. Однако механизм, порождающий совокупность мыслей и чувств, сформированных текстом сказки, до сих пор не получил всестороннего научного лингвистического описания. «А без этого не возможно до конца уяснить структурную специфику устно-поэтических жанров, представить их стилистику и поэтику» [3, с. 26]. Размышляя о проблеме лингвистической поэтики, В.В.Виноградов отметил, что образ, запечатленный в одном слове или одной синтаксической единице, иногда определяет всю композицию произведения [4, с. 53]. При исследовании художественной речи остро выступает проблема единства произведения, того образно-семантического контекста, в котором функционируют все другие основные единицы художественного выражения [4, с. 11].

Основный объект изучения языка сказки – поведение слова в художественном контексте и законы, определяющие понимание контекста читателем. Речевое высказывание – продукт человеческого мышления, «высказывание фольклорного произведения» – творение народа. Контекст такого высказывания намного сложнее. Для того чтобы уточнить значение слова, мы обращаемся к словарям – сборнику слов, расположенных в определенном порядке с пояснением их значений. Толковые словари существенно отличаются друг от друга не только объемом лексических единиц, но и способом толкования, подбором иллюстративного материала. При работе с фольклорной речью нужен особый толковый словарь, который бы передавал «в жизненной свежести дух», «живой народный язык» [1, I, с.13]. Именно такими достоинствами отличается «Толковый словарь живого великорусского языка» В.И. Даля. «При объяснении и толковании слова, – пишет В.И. Даль, - вообще избегались сухие, бесплодные определения, порождения школярства, потеха зазнавшейся учености, не придающая делу никакого смысла» [1, I, с.18]. В качестве иллюстративного материалаВ.И. Даль использует, главным образом, пословицы и поговорки. Пословицы – «это сочинение и достояние общее, как и самая радость и горе, как выстраданная целым поколением опытная мудрость, высказавшаяся таким приговором» [5, с. 11].

Поведение слова в художественном контексте и законы, формирующие аксиологические значения, рассмотрим на примере синтаксических конструкций с союзом «И» на материале сказок сборника А.Н. Афанасьева.

Синтаксические построения с союзом «И» в сказках характеризуются четкой тождественностью оценок, т.е. «хорошо» – «хорошо» либо «плохо» – «плохо», что согласуется с соединительной семантикой самого союза «и». В зачине, как правило, доминирует оценка «плохо» – «плохо», а жизнеутверждающий конец любой сказки подкрепляется оценкой «хорошо» – «хорошо».

Важнейшим средством формирования оценки в тексте сказки являются экспрессивно-оценочные слова. И вне контекста они имеют оценочную денотативную сему: Через год после того заболел один молодец и помер; Иван-царевич, послужил я тебе довольно верою и правдою.

В предложении «Воротился  царевич на свою квартиру в большой кручине и печали» [2, с. 347] уточним толкование слов «кручина» и «печаль». Левый компонент «Кручина» – в народной словесности: горе, грусть» [6, с. 284]; «Кручина» – что крушит нравственно человека: грусть, тоска, печаль, огорчение, горе, длительное душевное страдание, томление. Кручина сердце гложет. Кручина с ног собьет, нужда и вовсе заклюёт. Лучше воду пить в радости, чем мёд в кручине» [1, II, с. 303]. Правый компонент «Печаль – чувства грусти и скорби, состояние душевной горечи» [6, с. 472]; «Печаль – жаль, грусть, тоска, скука, сухота, горе, туга, боль души, кручина; чувство внутреннее. Печаль человека не украсит. Печаль не уморит – а с ног собьёт. Железо ржа поедает, а сердце печаль сокрушает. Мы с печалью, а Бог с милостью. С радости кудри вьются, а с печали секутся» [1, III, с. 267]. Таким образом, согласно данным обоих словарей сегменты «кручина» и «печаль» и вне контекста оцениваются отрицательно, передают неудовлетворительное состояние человеческой души, которое может обернуться длительным переживанием, болезнью, беспокойством за жизнь человека. Однородный ряд соответствует аксиологической модели «плохо – плохо».

В предложении «С тех пор живём мы с ней благополучно в любви и согласии» [2, с. 369] рассмотрим толкование лексем «любовь» и «согласие». Левый сегмент «Любовь – чувство самоотверженной сердечной привязанности. Любовь к Родине. Материнская любовь. Горячая любовь. Взаимная любовь» [6, с. 305]; «Любовь – состояние любящего, страсть, сердечная привязанность, склонность. Союз истинной любви рождает премудрость. Дай Бог вам любовь да совет» [1, II, с.732]. Правый сегмент «Согласие – 1. Единомыслие, общность точек зрения. Прийти к согласию. 2. Дружественное отношение, единодушие. В семье царит полное согласие [6, с.683]; «Согласие – единомыслие, одинаковые с кем-либо мысли или чувства, намерения, убеждения; состояние многих, согласившихся на что-либо общее //взаимная дружба и любовь, кротость, тишина по дружелюбию, совет в семье, единодушие в обществе, отсутствие ссор, несогласий. Супруги живут в согласии, в совете. Согласие да лад в семье клад» [1, IV, с. 355]. Положительную оценку сегментов «в любви» и «согласии» в предложении усиливает присловный компонент «благополучно»: «Благополучно – спокойная, счастливая жизнь в довольстве, полная обеспеченность»
[6, с.49]. Однородный ряд, соединенный союзом «И», соответствует аксиологической модели «хорошо – хорошо».

В однородных рядах с распространенными по структуре сегментами присвязочные компоненты согласуются с семантикой однородных членов и усиливают общую оценку однородного ряда. Взошли они оба в расписные палаты и сели за накрытый стол [2, с. 390].

Элиминированный вариант предложения «Взошли они и сели» с учетом толкования значения однородных членов – сказуемых  в «Словаре русского языка» С.И. Ожегова соответствует модели «нейтрально – нейтрально»: «Взойти – идя подняться наверх. Взойти по лестнице [6, с. 69]; «Сесть – принять сидячее положение. Сесть на стул. Сесть за стол
[6,
с. 620]. В Словаре В.И. Даля собран богатый словарный материал, даны энциклопедические толкования слов, что делает его надежным справочником и в наши дни. Уже элиминированный вариант предложения соответствует модели «хорошо – хорошо»: «Взойти – подняться, вознестись, подвинуться кверху. Всходи по лестнице скорее. Молодо было – всхаживала» [1, I, с. 616]; «Сесть (садить) – просить, приглашать, заставлять сесть. Сажай гостей по почету. Брал за белы  руки, сажал за столы дубовые» [1, IV, с. 404]. Присвязочные компоненты усиливают оценку однородных членов, придавая предложению яркость и выразительность: компонент «расписные» согласуется с другим компонентом «палаты»: «Палата – дворец, великолепное живое здание государя, вельможи. Красны боярские палаты, а у мужиков избы на боку» [1, III, с. 16-17]; «Расписной – расписанный кистью, живописью, красками, пёстрый. Пташечка ты моя расписная! [1, III, с.1612-1613]. Присвязочный компонент «накрытый» согласуется с компонентом «стол»: «Стол – обед, ужин, трапеза. Званый стол. У них стол хорош» [1, IV, с.547]; «накрытый»: «Накрыть стол или на стол, постлав скатерть, подать приборы. Князь велел вынести стол в садик и там накрыть завтрак» [1, II, с.1120]. Таким образом, герои сказки не только взошли в расписные палаты, но ещё и сели за накрытый стол: аксиологическая модель: «хорошо – хорошо».

Оценка в русских народных сказках в большинстве случаев связана с общим контекстом произведения. Баба-яга накинулась на собак, на ворота, на берёзку и на работницу, давай всех ругать и колотить [2, с. 96]. Лексическая семантика сосредоточена в самих однородных членах: «Накинуть-ся – быть накидываему, бросаться на что-либо. Ты за что на меня накинулся?» [1,.II, с. 1100]; «Колотить – бить, ударить, стучать. Хлеба не молоти, а жену колоти» [1, II, с. 357]; «Ругать – бранить, поносить, обзывать бранными словами, бесчестить на словах. Ругать пошлее и грубее, чем бранить» [1, III, с. 1730]. Денотативные семы данных слов содержат отрицательную коннотацию. Однородные сказуемые координируются подлежащим «Баба-яга». «Кощей Бессмертный», «Чудо-юдо», «Баба-яга» в русских сказках всегда отрицательные персонажи.

За всеми названными именами собственными в сказочной традиции, а собственно в восприятии читателей, закрепились определенные изобразительно-выразительные свойства. В имени Кощей Бессмертный характерологическим является не определение, а само название героя, имеющее отрицательную оценку. В устойчивом сочетании – наименовании Баба-яга эмоциональный  оценочный заряд сосредоточен в первую очередь в приложении. В.И. Даль  значение «яга» толкует следующим образом: «Яга или Яга-баба, сказочное страшилище, большуха над ведьмами, подручница сатаны; Баба-яга костяная нога: в ступе едет, пестом погоняет (упирается), помелом след заметает; она простоволоса и в одной рубахе, без опояски: то и другое верх безчиния [7, с. 33]. Подлежащее  «Баба-яга» актуализирует отрицательную оценку однородных сказуемых.

«Баба-яга накинулась на собак, на ворота, на берёзку и на работницу, давай всех ругать и колотить.

Собаки говорят ей:

– Мы тебе столько служим, ты нам горелой корочки не бросила, а она нам хлебца дала.

Ворота говорят:

– Мы тебе столько служим, ты нам водицы под пяточки не подлила, а она нам маслица подлила.

Берёзка говорит:

– Я тебе столько служу, ты меня ниточкой не перевязала, а она меня ленточкой перевязала.

Работница говорит:

– Я тебе столько служу, ты мне тряпочки не подарила, а она мне платочек подарила.

Баба-яга костяная нога поскорей села на ступу, толкачом погоняет, помелом след заметает и пустилась в погоню за девочкой [2, с. 96].

Будучи помощниками Бабы-яги, «собаки», «ворота», «берёзка», «работница» изначально отрицательные персонажи, но, встретив со стороны «девочки» доброту, пережив положительные эмоции, совершают героический поступок – спасают «девочку» от смерти. В контрасте с таким ярким благородным сюжетным моментом реакция Бабы-яги: «накинулась», «стала ругать» и «колотить» – оценивается резко отрицательно.

Уловить  сказочную атмосферу произведения помогает соответствующий контекст, формируемый тем лексическим наполнением, который сохранился в «своеобразной энциклопедии русской народной жизни первой половины XIX века [8, с. 229] – «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля.

Литература

1. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка / В.И. Даль; под ред. И.А. Бодуэна де Куртенэ. – М. : Цитадель, 1998.

2. Народные русские сказки. Из сб. А.Н. Афанасьева. – М. : Правда, 1982.– 576 с.

3. Тарланов З.К. Русские пословицы: синтаксис и поэтика / З.К. Тарланов. – Петрозаводск : РГНФ, 1999, –200 с.

4. Виноградов В.В. О теории художественной речи / В.В. Виноградов. – М. : Высш. шк,. 1971. – 240 с.

5. Даль В.И. Напутное/ В. И. Даль // Пословицы русского народа. – М. : ЗАО Изд-во ЭКСМО-Пресс ; Изд-во ННН, 2000. – 616с.

6. Ожегов С.И. Словарь русского языка / С.И. Ожегов; под ред. Н.Ю. Шведовой. – М. : Рус. яз., 1990. – 921 с.

7. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка : В 4 т. – М. : Рус. яз., 1981. – Т. 1. – 699 с.

8. Виноградов В.В. Толковые словари русского языка / В.В. Виноградов // Избранные труды. Лексикология и лексикография. – М. : Наука, 1977. – 312 с.

Аннотации

Лобанова Т.А. Словарь Даля и смысловая ценность синтаксической единицы (на материале русских народных сказок сборника А.Н. Афанасьева) 

Статья посвящена описанию аксиологических условий функционированию союза «и» в простом предложении. Словарь Даля позволяет увидеть способы формирования оценки в контексте русской народной сказки.

Ключевые слова: словарь Даля, смысловая ценность, синтаксические единицы, сказки, сборник А.Н. Афанасьева.

Лобанова Т.А. Словник Даля та смислова цінність синтаксичної одиниці (на матеріалі російських народних казок збірки О.М. Афанасьєва) 

Стаття присвячена опису аксіологічних умов функціонування сполучника «і» в простому реченні. Словник Даля дозволяє побачити спроби формування оцінки в контексті російської народної казки.

Ключові слова: словник Даля, смислова цінність, синтаксична одиниця, казки, збірка О.М. Афанасьєва.

Lobanova T.A. Sense value of syntax structure in Dal`s dictionary (based on Russian folk tales) 

The work written is devoted to the study of axiological conditions of using the word «and» in the simple sentence. Dal`s vocabulary helps to find mechanisms in value formation on the basis of the Russian folk tales.

Key words: Dal`s dictionary, sense value, syntax structure, folk tales in (based on Russian folk tales), A.N. Afanacev.

УДК 811.161.1.81.28

В.Г. Маслов 

(Шуя, Россия)

О названиях грибов в различных словарях

Грибы человеку известны давно. На территории нашей страны существуют разнообразные грибы по форме шляпки, ножки, строению шляпки (пластинчатая или губчатая), окраске. Они делятся на съедобные и несъедобные. В зависимости от этого и называют их в разных местах по-разному.

Материал о грибах содержат диалектные словари прошлого и настоящего времени. Особое место в этом ряду занимает «Толковый словарь живого великорусского языка» В.И. Даля. Например, в словарных статьях о грибах он отмечает, что в народе принято деление на грибы, или губы, - «съедомые, снедные грибы» и поганки — «собачьи, ядовитые» [1, I, с. 394], «в этом значении губы противополаг. поганкам» [1, I, с. 404). Или: «белые грибы считаются лучшими; за ними чёрные или берёзовики и боровики; затем красные или осиновики, подосиновики; там масленики…» Сравнивая народные названия грибов у В.И. Даля с тем, что предлагают другие диалектные словари, например «Словарь русских народных говоров», можно убедиться, что далевские суждения о грибах продиктованы народными представлениями об этом предмете, а комментарии автора подчёркивают существенные признаки в народной классификации грибов. Устойчивость традиционных представлений о грибах подтверждаются как словарями русского языка более раннего периода, так и записями народной речи, сделанными на территории Ивановской области.

В программе собирания сведений для лексического атласа русских народных говоров содержится семнадцать вопросов для выявления названий грибов (с Л 157 по Л 173).

Очертим примерный круг названий грибов: Белый грибBoletus edulis. Название с корнем -БЕЛ- представлено широко. Однако немалое распространение имеет название с корнем –КОРОВ-. Название коровка распространено в Ярославской, Владимирской, Костромской и др. областях.

Название «Гриб», по Машинскому и Якобсону, слав. Gribъ от grebo то, что вырывается, выходит из земли.

Волнушка — Lactarius torminosus. Возможно, название связано со словом «волна»— шерсть. По ворсистости шляпки.

Волуй (холуй) — Rusula foetens (Agaricus foetens). Название, видимо, от «воловий, коровий».

Груздь чёрныйRussulа adusta или чёрные губы. Вообще, груздь от груда, растущий на груде, куче.

Лисичка (желтушка, петушок) — Cantharellus cibarius. Лексема петушок фиксируется и в костромских, и владимирских говорах.

Маслёнок, ма'сленник, маслю'ха, ма'слеха, маслю'к и др. Boletus luteus annulatus.

Моховик (подзайчик, подзаячник) — Boletus bovinus.

Мухомор — Agaricus muscarius.

Опёнок (осенник, опята) — Agaricus melleus. Образовано от «пень», растущий около пня.

Подберёзовик (берёзовик, колосовик, серый гриб, обабок, серяк) — Boletus scaber.

Подосиновик (боровик, красноголовик, красновик, красовик) — Boletus luridus, versipellis.

Рыжик — Agaricus deliciosus 

Свинушка (дунька) — Paxillus imolutus.

Сыроежка Rusula vesca (Agaricus integer), название распространено до Костромской области в вариантах суровега, соровега, суроега, сыроега.

Шампиньон (навозник, печерица) — Agaricus campestris. Шампиньон, возможно, от народнолат. Campaniolus. Печерица, вероятно, от «печь, пеку».

На территории Ивановской области самым распространённым названием Белого гриба является слово боровик (Архипово, Афанасевское, Верх. Ландех., Вязники, Иваново, Кохма, Перемилово, Пучеж, Родики, Сенниково). Название, надо полагать, образовано от слова бор. Менее частотным является название коровка (Вязники, Касьяново, Кинешма, Кузнецово., Пушково, Шуя, Южа, Юрьевец.), производные от этого слова: коровенник (Аф., Род., Сен., Ском., Сос., Тел., Черн., Ш.), коровик (Архип., Агр., Бур., Вязн., Фат., Якс.), коровник (Шуя, Южа). На географической карте данные названия распространены следующим образом: боровик на всей территории области, коровка и производные от него — большей частью на востоке области. Отдельными вкраплениями выделяются названия белого гриба — царский гриб (Заволжье, Марково), пан (Наволоки), дубовик (Верх. Ланд., Мыт), подберёзовик (Вичуга, Кинешма, Родники, Тейково), белянка (Черниково), белоголовик (Григорово), беляк (Порз.), коробочка (Пучеж).

Возникает закономерный интерес к этим названиям. Что может быть общего между белым (как правило, цветом) и названием гриба, у которого белый цвет отсутствует, между коровой, коровкой (и др. животными) и названием гриба? Естественно, что данные названия опосредованы. Однако определит их мотивировку их не так просто. Может быть, белый гриб от «белая соха, нива, земля», которые не облагались феодальными поборами [3, с. 1]; может быть, от «белого царя» — название московского царя в обращении к нему восточных народов, а отсюда и название гриба — царский гриб, пан. А коровка и производные от названия корова как кормилица. Может быть, название белый символизирует о здоровом, лучшем, калорийном грибе. Может быть, название белый от «светлого» (белого) бульона, в который окрашивается вода после кипячения с белыми грибами в отличие от «тёмного» бульона с другими, не белыми, грибами.

Иная картина предстаёт в названиях гриба маслёнок. Например, данное название мотивировано, мотивировано и большинство местных названий, встречающихся на территории области. Наиболее распространённое название маслёнка — сосновик (Агр., Ив., Прив., Ш.). А подсосновик (Мар., Ш.), подсосёнок (Ш.), еловик (Чер., Кин.), сосняжок (Бур.) встречаются редко, кое-где. Редко и название маслёха (Тейк., Ш.), маслюха (Тел.), маслюк (Южа). В какой-то мере мотивированы и названия слезовик, сопливчик, встречающиеся в Кинешме. А вот названия зайчик (Сос.), подзаяшник (Серг.), подосиновик (Зав.) выпадают из названий этого ряда.

Почти на всей территории Ивановской области распространено наименование губы как родовое название грибов. Отмечены и видовые названия, например, губы — это сыроежки. Такое название сыроежек зафиксировано в Буранове, Дворежках, Иванове, Кохме, Родниках, Шуе. Чёрными губами называют грибы не белого цвета: чёрные грузди, подгруздки, синюшки, зеленушки. Такое название распространено в Афанасьевском, Новлянском, Родниках, Шуе. Губы — солёные грибы (Новлянское), губы — сухие грузди (Марково), губы — пластинчатые грибы (Гуляево), губы — несъедобные грибы (Богородское).

Грибы в русских народных говорах подразделяются на белые, серые (иногда чёрные), красные. Белый гриб, или просто белый, известен всем говорящим на русском языке. Ему противопоставляются серые или чёрные, т.е. не белые. В ивановских говорах к ним чаще всего относят подберёзовик (серик, серяк, серенький, серый гриб, черныш, чёрный гриб). Подосиновик чаще всего называют красовик, (красик, красичок, красноголовик). На территории той или иной деревни Ивановской области можно выделить следующие названия грибов : например, подосиновик может назван подосиновик, осиновик, боровик (Лежневский район, Хозниково); подосиновик, осинник, боровик (Приволжский район, Шаляпино); обабок, осиновик, челыш (Пучежский район, Пучеж). На территории города Кохмы и окрестностей — это подосиновик, осинник, красноголовик, боровик.

Подберёзовик — Шуйский район, Хозниково: подберёзовик, берёзовик, серенький; ;берёзовик, серый, боровик (Тейковский район, Подлесиха); Дресвищи, Сокольский район — серяк, обабок, черныш

В городах области таких, как Иваново, Кинешма, Шуя и др., существуют по несколько названий для белого гриба, что можно объяснить миграционными подвижками. Например: белый гриб, коровка, обабок, боровой гриб (Кинешемский район); белый гриб, коровешник, боровик (Пестяковский район).

Судя по диалектному материалу, народная классификация грибов не совпадает с научной классификацией: научная классификация грибов последовательно дифференцирует весь класс растений по порядкам, семействам, родам, народная же в первую очередь учитывает прагматические интересы человека.

Литература

1. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка : В 4 т. / В.И. Даль. – М. : Рус. яз., 1955.

2. Словарь русских народных говоров : вып. 1 – 33. – Л. ; СПб., 1965 – 2000.

3. Словарь русского языка XIXVII вв. : вып. 1 – 25. – М., 1975 – 2000.

4. Словарь русского языка XVIII в. : вып. 1 – 11. – Л. ; СПб., 1984 – 2000.

Аннотации

Маслов В.Г. О названиях грибов в различных словарях  

В статье анализируются проблемы, связанные с названиями грибов в литературном языке на территории Ивановской области в сравнении их с названиями в Словаре В.И. Даля.

Ключевые слова: грибы, губы, белый гриб, волнушка, волуй, груздь, груздь чёрный, лисичка, маслёнок, мухомор, подосиновик, подберёзовик.

Маслов В.Г. Про назви грибів у різних словниках

У статті аналізуються проблеми, пов’язані з назвами грибів у літературній мові на території Іванівської області у порівнянні їх з назвами в Словнику В.І. Даля.

Ключові слова: гриби, губи, білий гриб, волнушка, волуй, груздь, груздь чорний, лисичка, масльонок, мухомор, підосиновик, підберезовик.

Maslov V.G. The mushrooms are called

This article analyzes the problems associated with how the mushrooms are called in the literary language on the territory of the Ivanovo region in comparison with their names in the Dal’s indctiorarry.

Key words: mushroom, Boletus edulis, coral milky cap, milk-agaric, chanterelle, Boletus lutens, fly-agaric, orange-cap boletus / Boletus versipellis, brown mushroom / Boletus scaber.

УДК 811.161.1’373.611

А. В. Петров, В. П. Сембирцева 
(Симферополь, Украина)

Лексико-словообразовательное гнездо с вершиной «ветер» в Словаре В.И. Даля

В предлагаемом исследовании объектом изучения является лексико-словообразовательное гнездо с вершиной ветер (со значением ‘движение, течение… поток воздуха’) в словаре В. И. Даля. В гнезде проявляется миропознание и речетворчество русского народа, раскрывается дихотомия «природная стихия – человек». Эту дихотомию подчеркивает, в частности, глагольная оппозиция, отражающая две референции – состояние природы и использование ветра в хозяйственных нуждах: ветренеть, ветреть (о погоде) – ветрить что, сушить, вялить, провешивать // проветривать.

Народное сознание давало различные наименования ветру по его силе (ураган, бора, шторм, буря; жестокий, сильный, ветрища; средний, слабый, тихий, ветерок, ветерочек, ветерец, ветришка), с последующей градацией по постоянству силы (ровный, порывистый, шквалистый или голомянистый, ветер духами, арх.), по постоянству направления (пассатный или полосовой; постоянный, вондулук; изменчивый, шаткий или переходный; смерч, вихрь или заверть), по направлению вообще, по направлению в паруса: прямой, попутный, встречный (противень, противный, в лоб, лобач, лобовой).

Ветер – это источник энергии: ветряк, ветрячок м. юж. каз. прм. ветрянка ж. «ветряная мельница (водяная назыв. млин)»; ветряная мельница, толчея, движимая ветром; ветреный мех, колесо, дующее, доставляющее нагоняющее воздух; ветреница ж. ниж. «ветряк, ветряная мельница»; ветряная плавильная печь, воздушная, самодувная, с самотечным поддувалом.

Ветер считается спутником мореплавателя (ветрило «парус», ветролет «бойер, буер, парусное судно на коньках»; ветряные гости, арх. «прибывшие морем»; ветреница арх. «три верхние доски на ладьях, борта выше палубы, нашвы»).

Ветер является также разрушительной стихийной силой (ветробой, -вал, ветролом «собир. бурелом и буревал, лес поломанный, сваленный бурей, ветром»; ветроломный лес; ветротленный, разрушаемый влиянием стихий, бренный, гниющий»; ветреница «внутренняя щель или трещина в лесе, в бревне; иногда щели эти выказываются наружу на отрубах») – поэтому нужно знать силу ветра (для этого существует ветромер «анемометр, снаряд для измерения силы ветра») и его направление, которое определяется с помощью специальных приспособлений (ветреник «сиб. флюгарка, флюгер»; ветренка «флюгер, флюгарка»; ветрельник «значок, показывающий направление ветра, обращающийся по ветру»); от ветра надо защищаться (ветреница «вост. каждая из длинных хворостин, жердей, которыми покрываются стога, ометы и соломенные кровли изб, для защиты от бури; переметина»).

Различные ассоциации, связанные с ветром, положены в основу наименования многочисленных предметов: пирожное ветер, французский ветер, «крем, битые сливки, иногда на яйцах»; вертушка «детская игрушка с мельничными крыльями»; растенийветрельник, ветреница лесная, ветреница желтая, ветреница печеночная; болезней, болезненных состояний ветреница «болезнь, опухоль, особенно в легких или наружно, под кожей»; ветреная болезнь, ветры мн., пуча «образующиеся в желудке газы, воздух, который пучит» и др.

Ветер, воздух используется для различных хозяйственных нужд: ветряница «сушильня, сушило, простор на чердаке или высокий помост, иногда за решеткой, для сушки белья, для вяленья рыбы»; ветреница «рычажок с крыльями или махалками, на оси, для умерения скорости вращательной силы»; ветровяльный «ветреный, полтевой, полотковый, провесный, вяленый»; ветрогон «колесо в коробке или иной снаряд, служащий для прогона воздуха, ветра»; ветрогонный «гонящий ветер, воздух».

Лексема ветер имеет коннотативно окрашенное значение, которое проявляется и в однокоренных производных. Так, в народном сознании с ветром ассоциируется «непостоянный, непоседный, ненадежный, опрометчивый человек» («ветер, говоря о человеке: ветрогон, ветреный, скорохват, ветровой парень»). В словарной статье-гнезде сложение в этом значении иллюстрируется яркими примерами. Ср.: ветром подбитый, ветром делать что, ходить ветром, т. е. «делать всё как ни попало, опрометчиво». Эта же тема находит отражение в дериватах различных частей речи: ветреный человек, ветрельник, ветреница, ветреничать «поступать опрометчиво и легкомысленно, нерассудительно, скоро и безрассудно», ветроватый человек «несколько ветреный», а также ветреничать «кстр. гулять, веселиться», ветриться «кур. орл. вести себя дурно» (о женском поле).

Сложные слова, представленные в гнезде, отличаются коннотативными значениями, появление которых обусловлено первой основой ветер. В то же время усиление образности в композитах происходит за счет вторых компонентов, имеющих отглагольное происхождение. Ср.: ветролет «то же, что и ветреник, ветреный человек» ← ветер + лететь; ветролетка «легкомысленная, ветреная женщина, непоседа»; ветромах, ветромашка «то же, что ветролет, ветрохват, ветропрах» ← ветер + махать; ветрогон «ветреник, ветропрах, человек-ветер» ← ветер + гнать; ветрогонка «ветреница»; ветродуй «ветреник, ветропрах, легостай» ← ветер + дуть; ветрохват ← ветер + хватать.

Производное легостай В. И. Даль толкует как «ветреный опрометчивый, легкомысленный». Лексема входит в словообразовательное гнездо с вершиной «легкий». Значение ‘легкомысленный’ связано со значением ‘пустой’, что отражается в производных ветролет, ветролетка, ветроплюй, ветроплюйка («враль, врунья, пустомеля»). В Словаре русского языка ХIXVII вв. зафиксировано сложение ветроязычный в значении ‘болтливый’. В пермских говорах ‘легкомысленного, непостоянного в своих привязанностях и суждениях человека’ называют ветрохвостом: «Ветрохвост вилавый, хитрый, уж настоящий ветрохвост!».

В сложных словах не всегда удается однозначно установить соотношение между целостным значением языковой единицы и значением его компонентов, о чем писал еще И. И. Срезневский. Так, по мнению ученого, слово ветрогон могло произойти из выражений: гнать по ветру, гнать ветер, гнать ветром [1]. Ср.: « – Это не шутка! Да и довольно мне ветры гонять» (Лесков, Заячий ремаз); «И вот этакий-от ветрогон экономил в избушке каждую кроху. Морил себя и не спорил с Элей, которую раздражала его крестьянская скопидомность» (Астафьев, Царь-рыба); «Когда ребят распределяли по профессиям, на Очеретине споткнулись. – Ну, а этого вертлявого куда? В коногоны или в лесогоны? – В ветрогоны его, сострил Мальченко» (Горбатов, Донбасс).

Материал, собранный В. И. Далем, активно используется современными писателями. Так, значение ‘ветропрах, ничем не занимающийся, шатун, шаркун’ передает сложение ветропляс. В художественной речи лексема употребляется в соответствии с внутренней формой ветер пляшет: «Обычно к праздникам снега у нас прочно ложатся. И заметает заверть бесконечная, с ветросвистом, с ветроплясом» (Грачевский, Среди своих). Производное ветрожог входит в синонимический ряд ветрожог, ветрожиг, ветрогар и толкуется в Словаре В. И. Даля как загар. В произведении А. Солженицына «Угодило зернышко промеж двух жерновов» композит ветрожог употребляется в образном значении: «Те же иностранцы – уже воспринимались нами как обданные русским ветрожогом, такие же непременно стойкие и такие же непременно верные».

В современном русском языке употребляется композит ветродув, не зафиксированный ни в одном толковом словаре. Проследим, как соотносятся его семантическая структура с образованиями ветрогон и ветродуй.

В словаре В. И. Даля эти лексемы рассматриваются как многозначные, развивающие сходные значения: ветрогон: 1. Ветреник, легкомысленный человек. 2. Колесо в коробке или иной снаряд, служащий для прогона воздуха, ветра. Существует народная примета: «Каковы Мироны, таков и январь. Мироны-ветрогоны пыль по дороге гонят, по красном лете стонут» (Народный календарь); ветродуй: 1. Ветреник. 2. Таган, треножник, тренога для варки пищи в поле.

Как видно из приведенных дефиниций, первые значения композитов полностью совпали, вторые – объединяются семантическим признаком ‘прогон воздуха, ветра’.

В БАСе (1) второе значение композита ветрогон снабжено пометой техн. и сформулировано как ‘устройство для создания сильного потока воздуха’. Составители БАСа (2) это значение опустили, хотя производное с этим ЛСВ активно функционирует в современном русском языке. Ср.: «Человек, вручную вертевший веялку, сбавил обороты. Колких, твердых тел не было, от ветрогона относило остюки, пыль, разную шелуху» (Первенцев, Кочубей); «Из иллюминаторов танкера торчали жестяные совки-ветрогоны» (Черкашин, Одиночное плавание) и др.

Дериват ветродуй зафиксирован в Словаре ХVIII в. в значении «вентилятор». Он несколько модифицируется в Словаре русских народных говоров (выделяется 4 значения): 1. Вентилятор у веялки. // Ручной вентилятор на шахте.

Производное отсутствует в современных толковых словарях, но представлено в технической энциклопедии и различных текстах. Ср.: «Россия не отставала от стран Западной Европы и в области вентиляционной техники. Кроме непосредственного проветривания помещений через окна, двери и специальные отверстия в наружных ограждениях, а также устройства так называемых «ветродуев» и «конических рукавов» (над кровлей одноэтажных зданий) в ХШ в. в России применялась вентиляция больничных помещений неподогретым воздухом через затянутые сеткой отверстия в полу и потолке комнаты…» (Н. Н. Аистов, Б. Д. Васильев, В. Ф. Иванов, История строительной техники); «Воюющие циклопы – «Уралы» - ветродуи едва успевали осушивать полосу» (Смирнов, Над океаном).

Необходимо отметить, что в художественной литературе активно функционируют композит ветродуй и его производные с коннотативными значениями. Ср. «Анисимов-то не вам чета! Колывановы – ветродуи, пьянчужки, себялюбы, Анисимов – голова, в политике разбирается, серьезный» (Воронов, Юность в Железнодольске); «И вы бросили эту работу! Да какое вы имели право ее бросать… Это после бомбы-то! Это же государственное дело, черт вас всех забери, а не какое-то там ветродуйское» (Герасимов, Эффект положения).

Анализ контекстов свидетельствует о том, что лексема ветродуй имеет также и другие значения:

сгинула пушка Вальки Семиглазова. Приостановилось движение у Горькавенко». – Режим доступа: http://

б) флюгер: «Над старой избой гордо высился резной конек, над новой – ветродуй, огромная полосатая колбаса, нафаршированная ветром…» (Горбатов, Обыкновенная Арктика); «Когда вдоль железной дороги потянулись знакомые деревянные ветродуи, я приник к стеклу…» (Шустов, Заполярная сказка);

в) приспособление, машина, создающие воздух: «Кругом стоял шум – от ветродуя, осветительных приборов, операторской камеры, но Дейк ни на что не обращал внимания и отлично работал» (Никулин, Мое любимое кино), а также в производных словах, ср.: «Для этой цели мелко-мелко нарезается папиросная бумага, а специальные ветродуйные машины выпаливают искусственный снег, и в кадре он сыплется сверху, создавая полную иллюзию снегопада» (Рязанов, Подведенные итоги); «Съемочную группу выручил ветродуйщик – человек, который специальным приспособлением помогает создавать ветер» (Никулин, Мое любимое кино).

Объективность существования в композите ветродуй лексико-семантического варианта ‘очень сильный ветер’ подтверждается и следующей трансформацией общеязыкового фразеологического оборота с ветерком в голове. Фразема имеет значение ‘несерьезный, легкомысленный человек’. В произведении М. Шолохова «Они сражались за Родину» наблюдается преобразование фразеологической единицы на основе замены компонента, а также использование фраземы в фигуре градации. Солдат Звягинцев, оценивая характер однополчанина Лопахина, употребляет идиому с ветерком в голове. Фразеологический оборот, с точки зрения персонажа, является ключевым средством в характеристике Лопахина. В тексте устойчивое сочетание модифицируется в единицу со сквозняком в голове и далее (в этой же главе) – с ветродуем в голове. Ср.: «Все-таки я человек серьезный, а ты, не в обиду будь сказано, с ветерком в голове»; « – А находишься ты не на своем месте, Петя, потому, что некоторые военные начальники по характеру вроде тебя: со сквозняком в голове»; «Вот, братец ты мой, какие дела бывают! А все это потому, что иногда командиры такие попадаются, вроде тебя, с ветродуем в голове».

Анализируемый отрывок интересен еще и тем, что наряду с фразеологическим оборотом с ветерком в голове и его трансформантами в тексте употребляются и синонимические ему лексические единицы ветреный, пустой человек. Развитие темы происходит за счет параллельного использования фраземы и близких по значению языковых средств.

Выделенные значения в производном ветродуй сформировались под воздействием композита ветрогон. Согласно Словарю русских народных говоров, лексема ветрогон имеет следующие значения: 1. Очень сильный ветер. Давно такого ветрогона не было. Ну и ветрогон поднялся – все яблоки попадали. Усть-Лабин. Краснодар., 1965. 2. Флюгер. Нижнедев. Ворон., 1893. 3. Ручной вентилятор в шахте. Словарь не отмечает коннотативное значение ‘легкомысленный человек’, однако оно фиксируется у деривата ветродуй.

Таким образом, в современном русском языке сложение ветродуй развило следующие 4 значения: 1. Очень сильный ветер. 2. Вентиляционное устройство. 3. Флюгер. 4. перен. Легкомысленный человек.

Лексема ветродув не отмечена в Словаре В. И. Даля, она отсутствует и в других толковых словарях. Семантическая структура деривата формировалась под влиянием лексической единицы ветродуй. Обращает на себя внимание тот факт, что в нем не развилось коннотативное значение ‘легкомысленный человек’ и семантический объем его уже, чем объем сопоставляемых единиц.

Сложение ветродув имеет 2 значения: первое – ‘очень сильный ветер’, второе – переносное, метонимическое – ‘место, продуваемое со всех сторон ветрами’. Проиллюстрируем их: «Вепсские заводы такие же, как и на Белом море в русских селеньях; северные заводы, очевидно, более стойкие перед дождепадом, ветродувом, снеговеем, другими нашими пакостями» (Горышин, Гора и Берег), «От реки ограды у него не было, и на самом пупке, ветродуве, с воды далеко видная, стояла квадратная избушка с распахнутой дверью» (Астафьев, Последний поклон).

В лексико-словообразовательное гнездо В. И. Даля входят также композиты ветробой, ветровал, ветролом: «собир. Бурелом и буревал, лес, поломанный, сваленный бурей, ветром. Окончание вал означает вывороченные с корнем деревья; лом – изломанные; бой – то и др.».

Литературный язык пополнился лексемами ветровал и ветролом, имеющими явно диалектную природу. В первом издании БАСа они подаются еще с пометой обл. (областное); в дальнейшем, при переиздании словаря, эта помета была снята.

В современном русском языке композиты развили и процессуальные значения, их семантическая структура соответствует метонимической модели – «действие – результат действия». Проследим развитие семантики сложения ветролом.

Составители БАСа (первого и второго издания) не выделяют в лексеме процессуальное значение, однако в этом значении производное активно функционирует в текстах художественной литературы. Ср.: «Заплутались мы было в мрачноватом Жерновецком лесу: сунемся по одной дороге – завал, ветролом навалял старых трухлявых осин, свернем на другую – уводит в низкий сырой распадок, заросший мелкой кабаньей чащобой» (Носов, Дёжка), «Лютым зверем завыла тайга. Тут и ветролом пошел. Деревья корежить начало, с корнем выворачивать» (Малышев, Встреча ветров).

Композит ветролом отразил также значение устойчивого словосочетания ‘ветроломная полоса’, на базе которого ЛСВ был образован. Ср.: «А в стороне от реки, на полях Заволжья, всегда страдавших от засухи, тоже новшества: искусственные водоемы на перекрытых плотинами балках, ленты лесных полос – ветроломов, засухоустойчивые культуры на тщательно обработанных полях» (Михайлов, Над картой Родины).

Таким образом, дериват имеет три значения; в нем проявляются следующие особенности мотивации: первое значение мотивировано сочетанием ломает ветер, второе является результатом семантической деривации, третье – имеет свою производящую базу – устойчивое словосочетание ветроломная полоса, ‘предназначенная для защиты полей, садов и т. п. от ветров и суховеев’. Ср.: «Мотоцикл мчался по накатанной дороге, среди могучих пирамидальных тополей. – Это ветроломная полоса. Ветролом! – крикнула Катя» (Карпов, Не родись счастливым).

В. И. Даль включает в гнездо словосочетания ветроломный лес и ветроломкое дерево «хрупкое, у которого ветви обвиваются ветром: крушина, ива». Устойчивое сочетание ветроломкая полоса было вытеснено синонимичным словосочетанием ветрозащитная полоса. Вторая часть композита указывает на то, от чего защищать предмет: ветрозащитный (защищающий от ветра), огнезащитный (защищающий от огня), солнцезащитный (защищающий от солнца) и др.

В середине прошлого столетия активизируется сложное слово лесозащитный (лесозащитная полоса). Словообразовательная модель адъектива не указывает ни на то, что защищается, ни на то, от чего защищается (хотя имплицитно – от ветра, суховеев); здесь подчеркивается иное – чем защищается (при помощи леса, лесонасаждений). Таким образом, объект действия остается за пределами взаимодействующих компонентов сложного слова в словосочетании лесозащитная полоса. Как отмечают исследователи, в последнее время наблюдается тенденция к замене прилагательного лесозащитный производными полезащитный и садозащитный, которые в словообразовательном отношении прозрачны, регулярны и устойчивы [2]. По аналогии с ветроломом (в 3 знач.) возникло производное садозащиты садозащитные насаждения (полосы). Ср.: «Садозащитные насаждения имеют важное значение в районах, подверженных действию сильных ветров. Садозащиты предохраняют насаждения и их урожай от механического действия ветра» (А. П. Драгавцев, Г. В. Трусевич, Южное плодоводство).

Субстантив ветер входит и в состав устойчивых сочетаний типа откуда ветер дует, стрелять на ветер, держать нос по ветру, гоняться за ветром, все пошло на ветер, как на ветер; в Словаре В. Даля приводятся также народные приметы, связанные с ветром: «на Астафья (20 сентября) примечай ветер» (северный – к стуже, южный – к теплу, западный – к мокроте, восточный – к ведру).

Таким образом, в Словаре В. И. Даля лексико-словообразовательное гнездо с вершиной ветер содержит ценную культурологическую информацию, отражает эстетику народной жизни.

Литература

1. Срезневский И. И. Замечания об образовании слов из выражений / И.И. Срезневский // Известия АН, 2 отд. – Т. 2. – Вып. 3. – СПб., 1873.

2. Ройзензон Л. И. Сложные прилагательные с постпозитивной частью «-защитный» / Л.И. Ройзензон, В.Г. Головин // Рус. яз. в школе. – 1971. – № 4. – С. 104.

Словари

1.Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка : В 4 т. / В.И. Даль. – М. : ТЕРРА, 1995.

2. Словарь говора д. Акчим Красновишерского района Пермской области (Акчимский словарь). – Вып. 1 (А – З). – Пермь, 1984.

3. Словарь современного русского литературного языка : В 17 т. – М. ; Л.: АН СССР, 1950 – 1965.

4. Словарь русского языка ХI – ХVП вв. – Вып. 2. – М. : Наука, 1975.

5. Словарь русского языка ХVШ века. – Вып. 3 – Л. : Наука. Ленингр. отд-ние, 1987.

6. Словарь русских народных говоров / гл. ред. Ф. П. Филин (вып. 1 – 23), Ф. П. Сороколетов (вып. 24 – 36). – М. ; Л. ; СПб. : Наука, 1965 –2002.

Аннотации

Петров А.В. , Сембирцева В.П. Лексико-словообразова-тельное гнездо с вершиной «ветер» в Словаре В.И. Даля

В статье исследуется семантическая структура лексико-словообразовательного гнезда с вершиной «ветер»; анализируется развитие семантики в композитах «ветрогон», «ветродуй», «ветродув».

Ключевые слова: лексико-словообразовательное гнездо, семантическая структура слова, композиты.

Петров О. В. , Сембірцева В. П. Лексико-словотворче гніздо з вершиною «вітер» у Словнику В.І. Даля

У статті досліджується семантична структура лексико-словотвірного гнізда з вершиною «вітер»; аналізується розвиток семантики в композитах «вітрогон», «вітродуй», «вітродув».

Ключові слова: лексико-словотвірне гніздо, семантична структура слова, композити.

Petrov O. V., Sembirceva V. P. Lexical word-formation nest with the top «wind» in the dictionary of V. Dahl 

This article examines the semantic structure of lexical-derivational nest with top wind; the development of the semantics of composites vetrogon, vetroduy, vetroduv is analyzed.

Key words: lexical-derivational nest, the semantic structure of words, composites.

УДК 811.161.1’373.611

А. В. Петров, А. В. Шабанова
(Симферополь, Украина)

Структура дефиниций отсубстантивных адъектов со значением подобия

в Словаре В.И. Даля

В истории языкознания известны попытки изучить адъективные производные, развивающие значение подобия. Так, М.М. Покровский обратил внимание на то, что в именах прилагательных наблюдается переход от значения ‘полный чего’ к значению ‘похожий на что’: рукастый ‘имеющий большие руки и похожий на руку’ (рукастый хобот слона); крючковатый ‘снабженный крючками и загнутый крючком’ (крючковатый нос) и др. По мнению исследователя, этот переход наблюдается в прилагательных строго определенных словообразовательных категорий в разных языках (в производных на -атый, -итый, -астый, -истый) [1, с. 204].

Значение ‘похожий на то…’ в лингвистике квалифицируется как компаративное [2], как значение подобия [3 5].

Категория подобия базируется на мыслительной категории подобия, или сходства: «Сходство – это наличие хотя бы одного общего признака у изучаемых предметов» [6, с. 129]. Подобие является таким типом отношения между объектами, который определяется путем логического приема сравнения. «Сравнение – это установление сходства и различия предметов и явлений действительности» [6, с. 129]. Лингвисты неоднократно отмечали тот факт, что языковое сравнение, в частности синтаксические сравнительные конструкции, воспроизводит структуру логического сравнения [2; 7–9]. В составе образного сравнения исследователи выделяют: «элемент А, иначе «тема», компонент, выражающий элемент В, иначе «образ», компонент, выражающий 3-й элемент сравнения, С, т. е. признак, положенный в основание сравнения… Необходимым элементом языковой компаративной структуры является также показатель сравнения m, указывающий в условиях образного сравнения на факт уподобления первого члена сравнения второму» [9, с. 34]. В лингвистике существуют и другие обозначения компонентов логического сравнения: «субъект сравнения», «объект сравнения» и «основание сравнения» [7, с. 6].

Структуру логического сравнения способны воспроизводить и производные со значением подобия [2; 8; 9]. Однако в словообразовательной структуре дериватов подобия воплощаются не все логические элементы сравнения. Логическая структура сравнения варьируется в дериватах различных частей речи и обусловлена также принадлежностью производных к простым или сложным единицам. В последних, в свою очередь, также наблюдается различное преломление логической схемы сравнения, поскольку увеличение компонентного состава сложного слова восполняет недостающие элементы сравнения. Особое место в логической схеме сравнения занимает компонент А, который не находит отражения в словообразовательной структуре имен прилагательных, наречий, глаголов и отчасти имен существительных. Этот компонент представлен за границами слова, в контексте, что дает основание некоторым исследователям считать сравнение исключительно синтаксическим явлением [10, с. 5]. Обязательным элементом в структуре дериватов является элемент B, образ сравнения, который выражается производящей основой. Словообразовательный формант в структуре производного слова может быть показателем сравнения m, то есть выполнять ту же функцию, что и предикаты похож, подобен или союзы как, точно, будто и др. в составе синтаксического сравнения. Однако список формантов, специализирующихся на выражении значения подобия, ограничен. Исследователи обратили внимание на то, что значение подобия прогнозируется определенными словообразовательными формантами. Например, в именах прилагательных «словообразующая морфема -ист, -аст указывает на сравнение» [8, с. 58], «своеобразное оформление получают компаративные отношения в устойчивых компаративных структурах… – мышиная возня, черепашьим шагом, гробовая тишина, крокодиловы слезы и подобные. В качестве средства оформления компаративных отношений выступает суффикс относительного прилагательного» [9, с. 92]. В то же время не каждая суффиксальная морфема в составе производного со значением подобия выполняет функцию элемента m. Прежде всего такой способностью обладают адъективные суффиксы -ист-, -чат-/-ат-, -оват-/-еват-, развивающие частное словообразовательное значение подобия [11, с. 288–289]. В адъективах же с другими суффиксами (-ов-/-ев-, -н-, -ск-) значение подобия проявляется в результате распределенности функций между двумя актантами: актант, выражаемый основой имени существительного, выполняет функцию объекта сравнения (В), а приадъективный актант реализует функцию предмета сравнения (А). Необходимо отметить, что распределенность функций между актантами соответствует мотивации сравнительным оборотом, сравнительной конструкцией: дубовая груша ‘такая груша (А), которая твердая (С), как дуб (В)’, водянистые глаза ‘такие глаза (А), которые бесцветны (С), как вода (В)’, мешковатый костюм ‘такой костюм (А), который очень широкий (С), как мешок (В)’.

Маркируют значение подобия в адъективах суффиксоиды -видный, -образный и постпозитивный компонент -подобный, которые благодаря своей внутренней форме выражают только значение подобия объекту, названному первой основой. В прилагательных проявляется структурно-семантическая и собственно семантическая общность, поэтому часто эти прилагательные приводятся одним списком [3; 12].

Цель статьи – проанализировать дефиниции отсубстантивных имен прилагательных со значением подобия в Словаре В. И. Даля.

В. И. Даль объединяет адъективы на -видный, -образный, -подобный в одной словарной статье с другими однокоренными прилагательными, которые развивают значение подобия. Такой способ подачи адъективных производных свидетельствует о сходстве их семантики и экономит пространство Словаря. Ср.: грушеватый, грушевидный, грушеобразный, грущатый – с видом похожий на грушу; костянистый, костеватый, костевидный, костеобразный – на кость похожий; лодьеватый, лодейчатый, лодчатый, лодьевидный, лодьеобразный – на лодку похожий.

Однако не всегда цепочка слов состоит из одинакового количества прилагательных, число производных слов в парадигме может варьироваться. Максимальное количество производных в деривационной парадигме равно шести единицам: метельчатый, метлястый, метловатый, метляный, метлявый, метлообразный – на метлу похожий, в виде метелки.

В отдельных случаях в деривационных парадигмах преобладают композиты. Ср.: звездчатый, звездовидный, звездообразный, звездоподобный – похожий на звезду; зерновидный, зернообразный, зерноподобный, зеренчатый – зерну подобный, схожий с ним; коренчатый, корневидный, корнеподобный, корнеобразный – на корень похожий; корончатый, короновидный, коронообразный – сделанный в виде короны.

Следует отметить, что активность перечисленных формантов далеко не одинакова. Самым продуктивным является компонент -образный.

В исследовании использовался метод компонентного анализа с опорой на словарные дефиниции. Наблюдения свидетельствуют о том, что определяющим при толковании производных имен прилагательных является мотивирующий способ, с опорой на мотивирующее слово. Ср.: палатчатый – на палатку похожий; капустчатый – на капусту похожий; кибитчатый (холмы) – похожий на кибитку и др.

Особенностью Словаря В. И. Даля является то, что наряду с мотиватором в дефиниции отражается и другой денотат, имеющий с денотатом-мотиватором сходные признаки: мотылястыйна мотыль, коромысло похожий (компонент ‘форма’); зубчатый, зубовидный, зубообразный – подобный зубу, похожий на зуб, клык (компонент ‘форма’); скалистый (берег реки) – на скалу или утес похожий (компонент ‘высокий’); стебловатый – на стебло, черен или на стебель похожий (компонент ‘длинный’); коновчатый похожий на коновку или на высокую кружку без перехвата, но кверху поуже и др.

В то же время автор словаря включает в дефиницию те или иные уточнительные компоненты: мыловидныйснаружи на мыло похожий; почковатый – на почку животную похожий; тельчатый – на тело животного похожий; гвоздевидный, гвоздеобразный, гвоздчатый (надпись)видом похожий на гвоздь и др. Встречаются развернутые уточнения-дефиниции с комментариями нормативного употребления производного слова: бобовидный, бобообразный, бобчатыйвидом похожий на боб, на бобок, на почку (животного) в малом виде. Бобчатая руда, правильнее, чем бобовая.

Редко при подаче адъективов В. И. Даль использует описательный способ толкования без связи с мотивирующим словом, которое заменяется смежным по семантике именем. Ср.: могильчатый (холм) – похожий на насыпной, на курган.

В. И. Даль разработал специальный метаязык для описания адъективов со значением подобия, к нему относятся а) компоненты ‘подобный’, ‘сходный’, ‘похожий’, реже, ‘походящий’, которые приобретают статус грамматикализованных: бражистый – на брагу похожий; бугорчатый (чахотка) – похожий на бугор; столбчатый (камень) – походящий на столб; бисеристый, бисерчатый – схожий с бисером; огнивчатый (чепь)схожий на огниву; нарывчатый (чахотка) – нарыву подобный; б) сравнительный оборот: бородчатый – с бородкою, как у ключа, у пера; кошмистый, кошмоватый – склоченный, сваленный как кошма; в) составной предлог в виде: желобоватый (черепица) – в виде желоба; улитчатый, улиткообразный в виде витушки.

В Словаре активно используется комбинирование отмеченных метаязыковых средств: лепешковатый в виде лепешки, на нее похожий; метлообразный – на метлу похожий, в виде метелки; щитообразный, щипчатый – в виде щита, ему подобный.

При описании адъективных производных со значением подобия актуальным является установление признака С – основания сравнения. Ср.: бояроватыйприемами своими подобный боярину; илистый – подобный илу, вязкий; клубковатый, клубовидный, клубообразный (лапы) – на клубок похожий, шаровидный; кубаристый на кубарь похожий, округлый, со спущенными концами; лыковатый волокнистый, на лыко похожий; подковообразный, подковчатыйочертанием похожий на подкову; скрыпчатый (листья растений) – на скрыпку, по очерку, похожий.

В отдельных случаях дефиниция включает несколько признаков, служащих основанием сравнения: грибчатый, грибовидный, грибообразный, грибовистый, грибоватый – по виду или составу своему похожий на гриб; зверовидный, звероличный, зверообразный, звероподобный – похожий на зверя, внешностью или поступками; клубоватый, коневатый, конястый на коня похожий видом или побежкою, тупотнею; костриковатый, костеристый, костерчатый на костру похожий, користый, деревянистый; лобчатый, лобоватый, лобатый на лоб похожий, округлый и выпуклый и др.

Рассмотрим дефиниции производных адъективов определенной словообразовательной структуры.

Адъективы с суффиксом -оват- / -еват

Словарные дефиниции включают:

●один из грамматикализованных компонентов ‘подобный’, ‘сходный’, ‘похожий’ (39 единиц). Ср.: блюдоватый – похожий на блюдо; клыковатый – на клык похожий; почковатый – на почку животную похожий;

грамматикализованный компонент и основание сравнения С: грибоватый – по виду или составу своему похожий на гриб и др.;

синонимы: кичиговатый выгнутый, дугообразный, выпуклый;

индивидуальные лексические семы (20 единиц): ‘внешний вид’: гроздоватый – с виду похожий на гроздь; желобоватыйв виде желоба (5 единиц); ‘структура’ / ‘внешний вид’: грибоватыйпо виду или составу своему похожий на гриб (1 единица); ‘форма’: кичиговатыйвыгнутый, дугообразный, выпуклый; клубоватый, клубковатый – на клубок похожий, шаровидный; лобоватый на лоб похожий, округлый и выпуклый (11 единиц); ‘структура’: костриковатый – на костру похожий, користый, деревянистый; мездроватый – на мездру похожий, рыхлый, но крепкий и тягучий; лыковатый волокнистый, на лыко похожий (3 единицы); ‘процессуальные семы’: кошмоватыйсклоченный, сваленный как кошма (1 единица).

Адъективы с алломорфом -еват-

Словарные дефиниции включают:

●один из грамматикализованных компонентов ‘подобный’, ‘сходный’, ‘похожий’; мотивирующее существительное или его синоним: Ср.: ежеватый – на ежа похожий; бирюлеватыйпохожий на игрушку; клешневатый – клешням подобный;

грамматикализованный компонент и ряд существительных с общей семой: клюковатый крючковатый, похожий на клюку, на кочергу, костыль;

два грамматикализованных компонента: ‘похожий’ и ‘подобный’: камышеватый – на камыш похожий, ему подобный видом;

Основанием сравнения могут выступать: ‘внешний вид’: желудеватый (виноград) – видом походящий на желудь; пузыреватыйв виде пузырьков; ‘форма’: костылеватый сделанный костылем, на него похожий; кошелеватый сделанный кошелем или на кошель похожий.

Адъективы с суффиксом -ист-

Словарные дефиниции включают:

●один из грамматикализованных компонентов ‘сходный’, ‘похожий’ (33 единицы): бисеристый – схожий с бисером, блюдистый – похожий на блюдо; помелистый, помельчатый – на помело похожий; ржавистый – похожий на ржавчину;

два грамматикализованных компонента ‘похожий’ и ‘подобный’ (4 единицы): глинистый – похожий на глину, ей подобный; кожистый – на кожу похожий, ей подобный и др.

Основанием сравнения выступают: ‘цвет’ + ‘структура’: землистый – похожий на землю по цвету и составу (1 единица); ‘структура’: мездристый – на мездру похожий, рыхлый, но крепкий и тягучий; илистый – подобный илу, вязкий (5); ‘процессуальные семы’: кошелистыйсделанный кошелем, на кошель похожий; кошмистыйсклоченный, сваленный как кошма (2 единицы); ‘форма’: кубаристый – на кубарь похожий, округлый, со спущенными концами; линеистый прямолинейный, в виде линий (3 единицы); ‘внешний вид’: кубистый – близкий к кубу по виду (1 единица); ‘внешний вид’ и ‘блеск’: серебристый – похожий по виду или блеску на серебро (1 единица).

Адъективы с суффиксом -чат-

В словарные дефиниции входят:

●один из грамматикализованных компонентов ‘подобный’, ‘сходный’, ‘похожий’ (50 единиц): болванчатый – на болван похожий; бугорчатый – на бугор похожий; жерельчатый – подобный ожерелью и др.;

два грамматикализованных компонента ‘похожий’ и ‘подобный’ (3 единицы): глинчатый похожий на глину, ей подобный; желудчатый – подобный желудку, похожий на него;

индивидуальные лексические семы (20 единиц): ‘внешний вид’, например: бобчатыйвидом похожий на боб; буравчатый – похожий видом на бурав (8 единиц); ‘процессуальные семы’: взрывчатыйдействующий подобно пороху; корончатыйсделанный в виде короны (3 единицы); ‘форма’: лобчатый – на лоб похожий, округлый и выпуклый; подковчатыйочертанием на подкову похожий (8 единиц).

При помощи алломорфа -ат- образовано 17 адъективов со значением подобия. Их словарные дефиниции включают:

●один из грамматикализованных компонентов ‘подобный’, ‘сходный’, ‘похожий’ (12 единиц): кибитчатый – похожий на кибитку; лодчатый – на лодку похожий и др.;

индивидуальные лексические семы (5 единиц): ‘внешний вид’: грущатыйвидом похожий на грушу; веревчатыйс виду на веревку похожий (3 единицы); ‘форма’: скрыпчатый – на скрыпку, по очерку, похожий; сохатый развилистый, вилообразный (2 единицы); ‘цвет’: червчатый – багряный и багровый, цвета червца, ярко-малиновый (1 единица).

Адъективы с суффиксом -аст-

При помощи суффика -аст- образовано 6 адъективов со значением подобия. Словарные дефиниции включают:

●один из грамматикализованных компонентов ‘подобный’, ‘сходный’ или ‘похожий’ (4 единицы): зевастый – зеву подобный; мечастый – на меч похожий;

индивидуальные лексические семы (2 единицы): ‘цвет’: мышастыйцветом, мастью, шерстью на мышь похожий (1 единица); ‘форма’: кубастыйкругловатый и толстый, раздутый, бочковатый (1 единица).

При помощи суффика -ов- образовано 4 адъектива со значением подобия. В словарные дефиниции входят лишь грамматикализованные компоненты: вальковый – на валек похожий; кумысовый – на кумыс похожий и др.

Зафиксирована также небольшая группа адъективов с суффиксами -яв-, -янист-, -яст-. В каждой группе представлено по 3 единицы. Ср.: жилявый – похожий на сухожилье; костянистый – на кость похожий; мотылястый – на мотыль, коромысло похожий. С суффиксом -овист- отмечено 2 адъектива. Ср.: грибовистый – по виду или составу своему похожий на гриб; раковистый – на рака похожий.

Адъективы с суффиксоидом -образный

При помощи суффиксоида -образный образовано 57 адъективов. Словарные дефиниции включают:

●один из грамматикализованных компонентов ‘подобный’, ‘сходный’ или ‘похожий’ (38 единиц): винтообразный – подобный винту; жалообразный – похожий на жало;

два грамматикализованных компонента ‘похожий’ и ‘подобный’ (3 единицы): горбообразный – на горб похожий, ему подобный; зернообразный – зерну подобный, схожий с ним;

индивидуальные лексические семы (16 единиц): ‘внешний вид’: бобообразныйвидом похожий на боб; веерообразныйвидом похожий на веер (9 единиц); ‘структура’: землеобразный – похожий на землю по составу (1 единица); ‘структура’ + ‘внешний вид’: грибообразныйпо виду или составу своему похожий на гриб (1 единица); ‘форма’: клубообразный – на клубок похожий, шаровидный; подковообразныйочертанием похожий на подкову (3 единицы); ‘процессуальные семы’: коронообразныйсделанный в виде короны; костылеобразныйсделанный костылем, на него похожий (2 единицы).

Адъективы с суффиксоидом -видный

При помощи суффиксоида -видный образовано 53 адъектива. Словарные дефиниции включают:

●один из грамматикализованных компонентов ‘подобный’, ‘сходный’, ‘похожий’ (34 единицы): венцевидный – подобный венцу; гнездовидный – гнезду подобный и др.;

два грамматикализованных компонента ‘похожий’ и ‘подобный’ (4 слова): алмазовидный – подобный ему, сходный с ним; горбовидный – на горб похожий, ему подобный;

индивидуальные лексические семы (15 единиц): ‘внешний вид’: бобовидныйвидом похожий на боб; гвоздевидный видом похожий на гвоздь (8 единиц); ‘цвет’ и ‘узор’: гранитовидный – схожий с гранитом, по цвету, узору (1 единица); ‘структура’ / ‘внешний вид’: грибовидныйпо виду или составу своему похожий на гриб (1 единица); ‘структура’ + ‘цвет’: землевидный – похожий на землю по цвету и составу (1 единица); ‘форма’: клубовидный – на клубок похожий, шаровидный; кубовидный – близкий к кубу по виду (2 единицы); ‘процессуальные семы’: короновидныйсделанный в виде короны; костылевидныйсделанный костылем, на него похожий (2 единицы).

Адъективы с компонентом -подобный

При помощи суффиксоида -подобный образовано 10 адъективов. В словарные дефиниции входят:

●один из грамматикализованных компонентов ‘сходный’ или ‘похожий’ (6 единиц): жалоподобный – похожий на жало; конусоподобный – похожий на конус и др.;

два грамматикализованных компонента ‘похожий’ и ‘подобный’: зерноподобный – зерну подобный, схожий с ним (1 единица);

индивидуальные лексические семы (2 единицы): ‘внешний вид’ и ‘поведение’: женоподобныйвидом и образом похожий на женщину; звероподобный – похожий на зверя, внешностью и поступками.

Таким образом, значение подобия в той или иной степени прогнозируется словообразовательной структурой признаковых производных. Изучив словарные дефиниции адъективов со значением подобия, мы пришли к выводу о том, что они содержат грамматикализованные компоненты, которые маркируют значение подобия, и индивидуальные лексические признаки, которые отражают внешний вид, цвет, размер, строение, форму и т. д. мотивирующего субстантива. Индивидуальные семы раскрывают подобие предмету, который назван в основе слова (или в препозиции для сложных слов). Преобладает в структуре словарных дефиниций имен прилагательных семы ‘внешний вид’, ‘форма’ и менее частотными являются семы ‘цвет’, ‘блеск’, а также комбинированные семы, например, ‘внешний вид’ + ‘структура’.

В. И. Даль является теоретиком не только в лексикографии, о чем свидетельствует подача в словаре адъективов со значением подобия, которые приводятся одним списком в соответствии с общей корневой морфемой. Тем самым лексикограф предвосхищает последующие теоретические изыскания в области компаративной семантики производных слов.

Литература

1. Покровский М. М. Материалы для исторической грамматики латинского языка / М. М. Покровський // Уч. зап. Моск. ун-та. Отд. ист.-филол. – М. : Унив. тип., 1899. – Вып. 25.

2. Огольцева Е. В. Образное значение в системе отсубстантивной деривации. (Структурно-семантический аспект) / Е. В. Огольцева. – М., 2006. – 392 с.

3. Устименко И. А. Ономасиологический класс сходства и подобия и его роль в ходе словообразовательного процесса имён прилагательных / И. А. Устименко // Проблемы ономасиологии. Исследования проблемной лаборатории по ономасиологии кафедры общего языкознания и истории языка Орловского государственного педагогического института : Науч. тр. – Том 62 (155). – Курск, 1976. – С. 119–126.

4. Петров А. В. Корреляция между простыми прилагательными с суффиксом -чат- и однокоренными композитами с суффиксоидами -видный, -образный, -подобный / А. В. Петров // Мови та культури у новій Європі : контакти і самобутність. – К., 2009. – С. 199–208.

5. Лапшина О. А. Семантическая категория подобия в современном русском языке / О. А. Лапшина // Рус. филология. Укр. вестник. – № 2 (39). – Харьков, 2009. – С. 18–21.

6. Кондаков Н. И. Логика / Н. И. Кондаков. – М., 1954. – 512 с.

7. Кучеренко І. К. Порівняльні конструкції мови в світлі граматики / І. К. Кучеренко. – К. : Вид-во Київськ. ун-ту, 1959. – 108 с.

8. Тулина Т. А. О способах эксплицитного и имплицитного выражения сравнения в русском языке / Т. А. Тулина // Филологические науки. – 1973. – № 1. – С. 51–62.

9. Огольцев В. М. Устойчивые сравнения в системе русской фразеологии / В. М. Огольцев. – Л. : Изд-во Ленингр. ун-та, 1978. – 160 с.

10. Черемисина М. И. Сравнительные конструкции русского языка /М. И Черемисина. – Новосибирск : Наука, 1976. – 272 с.

11. Русская грамматика. – М. : Наука, 1980. – Т. 1.

12. Адливанкин С. Ю. Из истории прилагательных подобия в русском языке / С. Ю. Адливанкин // Проблемы структуры слова и предложения. – Пермь, 1974. – С. 88–93.

Источник

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка : В 4 т. / В. Даль. – М. : ТЕРРА, 1995.

Аннотация

Петров А. В., Шабанова А. В. Структура дефиниций отсубстантивных адъектов со значением подобия в Словаре В.И. Даля

В статье анализируется структура дефиниций, с помощью которых раскрываются адъективные производные со значением подобия в Словаре В. И. Даля. В дефиницию включаются грамматикализованные компоненты ‘подобный’, ‘сходный’, ‘похожий’, реже ‘походящий’, которые маркируют значение подобия, и индивидуальные лексические признаки, отражающие внешний вид, цвет, размер, строение, форму и т. д. мотивирующего субстантива.

Ключевые слова: словарная дефиниция, значение подобия, отсубстантивные адъективы.

Петров О. В., Шабанова А. В. Структура дефініцій відсубстантивних ад’єктивів зі значенням подібності в Словнику В.І. Даля

У статті аналізується структура дефініцій, за допомогою яких розкриваються ад’єктивні похідні зі значенням подібності в Словнику В. І. Даля. У дефініцію включаються граматикалізовані компоненти ‘подобный’, ‘сходный’, ‘похожий’, рідше ‘походящий’, які маркують значення подібності, і індивідуальні лексичні ознаки, що відображають зовнішній вигляд, колір, розмір, будову, форму і т. ін. мотивуючого субстантива.

Ключові слова: словникова дефініція, значення подібності, відсубстантивні ад’єктиви.

Petrov A. V., Shabanova A. V. Structure of definition of throsubstantive adektivs with the value of similarity in the dictionary of V.I. Dal 

The article analyzes the structure of definitions to help to reveal the adjectival derivatives with the value of similarity in the Dictionary of V.I. Dal. The definition includes grammatical components подобный, сходный, похожий, sometimes походящий which mark the value of similarity, and individual lexical signs that reflect appearance, color, size, texture, shape, etc. of motivational substantiv.

Key words: dictionary definition, the value of similarity, throsubstantive adektivs.

УДК 811.161.1'373.21(038)

С.А. Попов
(Воронеж, Россия)

Апеллятивная лексика «Толкового словаря живого великорусского языка»
В. И. Даля как ключ к этимологии воронежских фамилий
 

Современная языковая ситуация в Воронежской области тесно связана с историей заселения региона. В XI – XII веках Древнерусское государство раздробилось на отдельные феодальные княжества, и северная часть Воронежского края вошла в состав Рязанского княжества. XIII век был временем тяжёлых испытаний для Руси. С запада на русские земли обрушились немцы и шведы, с востока хлынули полчища татар, разгромившие и разорившие земли Рязанского княжества. После монголо-татарского нашествия данная территория почти запустела. В XVI и XVII веках крымские татары грабили и опустошали южную окраину Русского государства. Из-за татарских набегов славяне долго не могли поселиться вновь на плодородных землях Среднего Подонья.

Чтобы оградить русскую землю от набегов крымских татар, на южных рубежах России строились города-крепости и укреплённые линии. С этой целью был построен и Воронеж (1585/86 г.). В течение 50 лет он был единственным городом на территории современной Воронежской области, вокруг него возникали сёла и деревни. Но западнее и восточнее Воронежа крымские татары по-прежнему не встречали серьёзных препятствий во время своих набегов. В середине XVII в. недалеко от Воронежа, на берегах рек Дон, Воронеж, Усмань, Тихая Сосна выросло много новых городов-крепостей Белгородской черты: Орлов, Костёнск, Урыв, Коротояк, Острогожск, Ольшанск и другие.

Ещё в конце XVI и в течение всего XVII веков под влиянием вековой борьбы Москвы с Польско-Литовским государством шло массовое движение украинского населения на восток, которое захватывало и правобережье Дона. Переселенцы принимали из рук московской администрации земельные наделы или самовольно оседали в степях к югу от крайних московских укреплений. В 1637 – 1638 гг., после неудачной войны с Польшей, массы украинцев передвигаются в пределы Воронежской губернии. К XVII веку южная и юго-западная части губернии были заселены в основном малороссами (в те времена украинцев называли также черкасами). Ими были устроены слободы, ставшие впоследствии полковыми городами (Острогожск, Коротояк, Урыв, Богучар, Павловск и др.). Украинское наследие и сегодня сохраняется в речи современных воронежцев (жители юга области являются носителями украинских говоров), их фамилиях и в воронежской топонимии.

На территории Воронежской области в современных русских говорах сохранились древние значения слов, поэтому диалектные данные постоянно используются в этимологических и исторических словарях. Русские диалекты в настоящее время довольно устойчивы и сохраняются как нормально функционирующие системы. В современной языковой ситуации в Воронежской области местные диалекты занимают отнюдь не периферийное место, а являются для большинства сельского населения нормальным и единственным средством общения.

По мнению диалектологов, воронежские говоры считаются говорами «позднего заселения», и первые их исследования начались в середине XIX века. Н. И. Второв в статье «О заселении Воронежской губернии», опубликованной в «Памятной книжке Воронежской губернии на 1861 год», впервые дал сведения о воронежских диалектах с изложением этнографических знаний. Автор отметил большое разнообразие в образе жизни, быта, одежде жителей Воронежской губернии, а также различия в речи: «Бывшие однодворцы в северо-западной половине губернии носят общее название талагаев, или щекунов, по произношению большей части из них ЩО вместо ЧТО. В уездах Воронежском и Коротоякском называются цуканами, от цуканья, произношения буквы Ц вместо Ч».

Вот почему современным воронежцам подчас непонятны многие бывшие в активном языковом употреблении в XVIII – XIX веках апеллятивы, лёгшие в основу местных фамилий. И здесь без помощи знаменитого четырехтомного «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И.Даля не обойтись. Владимир Иванович впервые включил в свой словарь лексику живой народной речи, собранную им в разных губерниях России, а также фразеологию, пословицы и поговорки русского народа. Для исследователей истории родного языка данный лексикографический источник является неиссякаемым кладезем – в нём содержится свыше 200 тысяч слов, многие из которых уже вышли из активного употребления в современном русском языке.

Еще более ценен «Толковый словарь…» В.И. Даля для ономастов, изучающих современные русские имена, фамилии, прозвища людей, географические названия, клички животных, названия астрономических объектов, поскольку представленная в нем апеллятивная лексика служит своеобразным ключом к пониманию многих ономастических единиц. Ведь зачастую именно в именах собственных, образованных от местных реалий, особенно фамилиях, прозвищах и топонимах, сохранились исчезнувшие из современного русского литературного языка слова. Важной роли «Словаря…» В.И. Даля в исследовании топонимического пространства современной Воронежской области были посвящены наши предыдущие исследования.

В настоящей публикации рассматривается роль апеллятивной лексики «Толкового словаря…» В.И. Даля, помогающей исследователям XXI века понять смысл ряда воронежских фамилий.

Уже в первом обзоре диалектов «О наречиях русского языка» В. И. Даль выделяет в речи жителей Воронежской губернии ряд местных диалектных черт: развитие начального j в местоимениях ОН (йон ходить), отсутствие перехода Е в О (пекетьстерегеть), произношение Г фрикативного в окончаниях прилагательных (старагамалага), замена В на У (у леся – 'в лесу'), замена Ф на ХВ (Хведотхвилин) и обратная замена Х на Ф (куфня), прогрессивная ассимиляция заднеязычных (у мужучкя), окончание УЙ у существительных женского рода творительного падежа (палкуй), наличие Т мягкого в глаголах настоящего времени (ион лазяить), возвратные формы на СИ (наелси), окончания А/Я в предложном падеже существительных мужского и среднего рода (у городяу поля), окончание Е в родительном падеже личных местоимений (менетебе), окончание -ОВ в родительном падеже существительных среднего рода множественного числа (местов, делов), согласование слов среднего рода с прилагательными женского рода (куриная яйцо, чистая лиц)».

По мнению И.А. Королевой, самобытность любой локальной антропонимической системы и в прошлом, и в настоящем составляют фамилии, образованные от прозвищных имен с диалектными основами. Именно эти фамилии помогают в какой-то мере восстановить лингвистический культурно-исторический ландшафт прошлых эпох. Анализ основ таких фамилий – это своеобразный рассказ, в котором содержится разноплановая информация лингвистического, социологического, исторического, культурологического, этнографического плана, характеризующая тот или иной регион [1, с. 12].

Подавляющее большинство современных воронежских фамилий образовано от христианских православных имен, содержащихся в церковном календаре – святцах. Однако помимо крестного, церковного имени, вплоть до XVIII века русские нередко носили мирское, нецерковное имя, которое зачастую на всю жизнь вытесняло официальное, церковное (Бессон, Неждан, Первуша). Часто потомки получали фамилию именно от такого обиходного, чисто русского имени. Но помимо имен наши предки получали и прозвища, так или иначе отражающие их особенности и свойства, недостатки, профессии: Говоруха, Быстр'ой, Хромой, Кузнец. Мирское имя давалось при рождении или в раннем детстве, а прозвище – подростку или взрослому.

Поэтому не стоит обижаться нашим современникам – носителям «нехороших» фамилий, поскольку русский народ всегда был остер на язык и «для красного словца не жалел ни мать, ни родного отца». Ведь непривлекательные свойства внешности человека или его характера «для исправления» клеймились прозвищем, которое вскоре становилось привычным даже для самого прозванного и членов его семьи. А это прозвище в составе фамилии неумолимо переходит из поколения в поколение, вплоть до наших дней.

Надо помнить, что современный человек никак не отвечает за те или иные свойства своих предков. Да и всегда ли были справедливы авторы бранных прозвищ? Одним словом, не Богом нам фамилия дана, и хорошее мнение о себе следует зарабатывать конкретными полезными делами.

В качестве иллюстрации приведем этимологию некоторых воронежских фамилий, часто появляющихся в местных СМИ. Поскольку многие из них содержат в своей основе архаичные и диалектные слова, не употребляемые в современном русском литературном языке, мы обратились за помощью к классическому филологическому изданию – «Словарю живого великорусского языка» В. И. Даля.

БОЯРКИН. «Боярок (муж.), боярка (жен.) пск. – обедневший дворянин, проживающий где в людях; приживатель… боярка – старшая дружка невесты…» [2, с. 297].

БРЯЗГУНОВ. «Брезгун – чересчур разборчивый, прихотливый на пищу, склонный брезговать; в ком малейшая неопрятность или недоброта пищи, даже самая беседа об этом, возбуждает сильное отвращение… [2, с. 311]. Брязгать, брязнуть, брязгивать – что или чем нвг., твр. брызгать, прыскать; вор. бренчать, брякать… Брязг, брязги – вид искры, брызги, осколки или крохи; дрязги, сплетни, ссоры» [2, с. 328].

КОВАЛЁВ. Одна из распространеннейших русских фамилий, хотя слова коваль в современном русском литературном языке нет. На юге России и на Украине ковалем называют кузнеца. «Коваль м. юж., ковач [-ача] вост. кузнец… бывалый, ловкий или тёртый, опытный человек» [3, с. 321].

КОТЛЯР, КОТЛЯРОВ. «Котляр м. тул. Котельник или медник; котляры делают и самовары» [3, с. 456]..

КУЛАКОВ. «Кулак, …*скупец, скряга, жидомор, кремень, крепыш; бойкий и ловкий человек; перекупщик, переторговщик, маклак, прасол, сводчик, особ. В хлебной торговле, на базарах и пристанях, сам безденежный, живет обманом, обсчетом, обмером;» [3, с. 551].

НАКВАСИН. «Наквасить, наквашивать – пропитывать кислотой, квасом; заготовлять квашеньем впрок… Наквас – плесень, цвиль; накваска, накваса – закваска, кислое тесто для заквашенья» [3, с. 1099-1100].

НОВИЧИХИН. «Новица, новичка – белица в монастыре, женщина-новичок в должности, звании, либо у каждого дела» [3, с. 1427].

РОГОЗИН. «Рагоза – свара, ссора, брань; сварливый, неуживчивый человек; несмазливый, невзрачный, малорослый человек». «Рагозить – пустословить, врать; возиться и суетиться попусту, ничего не делая путного; вздорно тревожить» [4, с. 1464].

СТРЕХ, СТРЕХА. «Стреха – крыша, кровля, особ. соломенная» [5, с. 574].

ТАРАБРИН. В «Словаре…» В.И. Даля находим глаголы тарабaрить, влгд. тарaбарить «говорить, беседовать, болтать; говорить резко и скоро, тарантить, таратoрить».                 В.И. Даль приводит однокоренные лексемы: тарабaры «болтовня, беседа», тарабaр «говорун, шутник, краснобай; пустой болтун» [5, с. 723-724].

ЦАПИН. «Цапа об. взяточник; цап'ала или цап'ун, тоже … Цап'ать и ц'апать, цапнуть что, спешно хватать или вырывать силою… ||Украсть. ||Хватить, треснуть, ударить… Ц'апить, царапать… Зацапaть, захватить руками. Нац'апать, накрасть» [5, с. 1247-1248].

ЧУХНОВ. «Чухна ж. вор., смб. Чуханушка ниж., чушка – свинья, свинка, рюха, рюшка; чухня влгд. бран. бестолковый дурень» [5, с. 1383].

Сегодня как никогда требуется трепетное отношение к языковым диалектам, сохранившимся в фамилиях. Ведь не случайно более века тому назад В. И. Даль призывал: «Напишите слово, называемое вами областным, как мы вообще пишем, не подделываясь под говор, а как оно, по образованию своему, должно писаться, и смело ставьте его на своё место, в общий великорусский словарь. Оборотам русской речи можем поучиться во всякой местности Руси, во всякой деревушке, во всякой лачуге».

Таким образом, «Толковый словарь живого великорусского языка» В.И. Даля в настоящее время является тем заветным ключом, без которого невозможно успешно расшифровать современные воронежские фамилии и понять их своеобразие и неповторимость.

Литература

1.Королёва И.А. Фамилии Смоленского края сегодня. Материалы для Словаря / И.А. Королёва. – Смоленск, 2003. – 151 с.

2. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка /В.И. Даль; под ред. И. А. Бодуэна де Куртенэ : В 4 т. – М. : Терра, 2000. – 912 с. (В данном издании Толкового словаря в основном корпусе принята нумерация не страниц, а колонок).

3.Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка / В.И. Даль; под ред. И. А. Бодуэна де Куртенэ : В 4 т. – М.: Терра, 2000. – Т. II. – 1024 с. (В данном изд. «Толкового словаря» в основном корпусе принята нумерация не страниц, а колонок).

4. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка / В.И. Даль; под ред. И. А. Бодуэна де Куртенэ : В 4 т. – М. : Терра, 2000. – Т. III. – 912 с. (В данном изд. «Толкового словаря» в основном корпусе принята нумерация не страниц, а колонок).

5. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка / В.И. Даль; под ред. И. А. Бодуэна де Куртенэ : В 4 т. – М. : Терра, 2000. – Т. IV.– 864 с. (В данном изд. «Толкового словаря» в основном корпусе принята нумерация не страниц, а колонок).

Аннотации

Попов С.А. Апеллятивная лексика «Толкового словаря живого великорусского языка» В. И. Даля как ключ к этимологии воронежских фамилий 

В статье приводится краткая история заселения Воронежской области России, отразившаяся в ономастической системе региона. Также рассмотрена роль апеллятивной лексики «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля, которая помогает исследователям XXI века понять смысл ряда современных воронежских фамилий.

Ключевые слова: В. И. Даль, Воронежская область, этимология фамилий.

Попов С.О. Апелятивна лексика «Тлумачного словника живої великоруської мови» В. І. Даля як ключ до етимології воронежських прізвищ 

У статті приведено коротку історію заселення Воронежської області Росії, що відобразилась в ономастичній системі регіону. Також розглянуто роль апелятивної лексики «Тлумачного словника живої великоруської мови» В.І. Даля, яка допомагає дослідникам XXI століття зрозуміти смисл ряда сучасних воронежських призвіщ.

Ключові слова: В.І. Даль, Воронежська область, етимологія призвіщ.

Popov S.A. The appellative vocabulary «Dictionary of the Living Great Russian Language» by Vladimir Dahl as the key to the etymology of the names of the Voronezh.

The article gives a brief history of the colonization of Voronezh region of Russia, reflected in the onomastic system of the region. Also considered is the role of the appellative lexicon «Dictionary of the Living Great Russian Language» V.I. Dahl, which helps researchers understand the meaning of the XXI century a number of modern Voronezh names.

Key words: V.I. Dal, Voronezh region, the etymology of the names.

УДК 81'374(091)

И.И. Савицкая
(Минск, Беларусь)

Лексикографические труды В.И. Даля и

И.И. Носовича как отражение эпохи

В статье анализируются национальные, а точнее, нациеобразующие словари русского и белорусского языков: «Словарь живого великорусского языка» В.И. Даля (1 – 4 т., 1863 – 1866) и «Словарь белорусского наречия» И.И. Носовича (СПб., 1870). Хотя эти лексикографические источники отличны и хронологически, и количественно, считаем необходимым обратить внимание на их общий нациеобразующий характер, поскольку оба включают в свой реестровый материал как раз такие лексические единицы, которые указывают на психологическое и культурное единство носителей их языков на разных этапах исторического развития наций (т.е. на устойчивые связи и отношения людей внутри социальной группы, что выражает их этничность) – пословицы, поговорки, этностереотипы, сведения об обычаях и обрядах.

При этом необходимо учитывать, что этничность не является стабильной и неизменной единицей: «в разные исторические эпохи, у разных народов и в разных регионах этничность имела различные формы проявления, испытывала на себе воздействие изоляционистских, интеграционных и иных тенденций» [1, с. 110]. Влияние этих тенденций также можно считать этноконсолидирующим фактором наравне с другими условиями становления этноса, а именно психологическим и культурным единством – устойчивыми связями и отношениями людей внутри социальной группы, которые составляют национальное самосознание нации.

Поэтому необходимо указать на тот общеевропейский социально-исторический контекст, в рамках которого создавались оба словаря, как и вообще работы такого уровня и значения. Вторая половина XVIII и начало ХІХ вв. – это эпоха Просвещения в Южной и Восточной Европе (во Франции, Англии и Западной Европе в целом – это середина и вторая половина XVIII в.) [2, с. 3]. Для этой эпохи характерны следующие социальные тенденции: идеалистические представления о роли сознания в развитии общества, желание объяснить общественные недостатки необразованностью людей, стремление к переустройству общества, политики, нравов, быта путём распространения научного знания, идей доброты и справедливости, что приводило к созданию единых систем образования, распространению науки и исскуства [2, с. 3-4].

Вторая половина ХІХ – начало ХХ вв. хронологически ещё относятся к Просвещению, однако именно тогда возникают концепции И. Гердера и В. фон Гумбольдта, которые часто квалифицируются как романтизм, поскольку оба философа стали говорить о «духе» отдельных народов. Сфера языка и речи выдвинулась на приоритетные позиции среди гуманитарных исследований того времени, и В. фон Гумбольдт предложил идею о том, что язык играет значительно большую роль, чем просто система знаков для механической передачи информации. Языки национальны и отличны друг от друга, поэтому нужно говорить о неповторимой специфике национальных характеров, которые выражаются в истории и продуктах духовной жизни [3, с. 59].

Волна славянского романтизма приблизилась и к восточным славянским народам. Особенно это проявилось в 1840-х гг. и в к. 1860-х гг. при подготовке к І славянскому съезду в Росии, когда возродилась идея общеславянского языка, под которым понималась, кроме старой книжной речи, и современная речь, то общее, что свойственно многим живым славянским языкам, что пронёс каждый славянский язык через средневековье.

Вообще на протяжение этого периода взаимоотношения славистов развивались в сложной политической обстановке. К примеру, в российских общественных кругах возникли полонофобные настроения, связанные с повстанческими событиями 1830-х гг., а вот южные и западные славянские народы, наоборот, надеялись на поддержку Росии в их борьбе против Турции и Австро-Венгрии.

Таким образом, славистические связи являлись не только формой научных контактов, но и формой содействия национально-освободительному движению 60-х гг. ХІХ в. Петербургская Академия наук и вообще российские исследователи проблем изучения славянства поддержали шаги славянских учёных. Примером такого, если можно так сказать, этнического дискурса, популярного в те годы, можно считать высказывание И.И. Срезневского (1842): «Мы, кто бы мы ни были, русские или поляки, мы должны любить и уважать других славян, как наших братьев. Мы должны любить славянство во всём его объёме, потому что мы славяне; без этого мы не можем иметь истинной любви, истинного уважения к самим себе; это долг нравственности, прямой наш человеческий долг, долг любви родного к родному, брата к брату» [4, с. 143].

В первой половине XIX в. обострённые национальные чувства в южнославянских землях вызвали подлинный взрыв общественного интереса к фольклору. Особенностью отношения к фольклору славянских деятелей было и то, что они имели в поле зрения не только отечественный, но и весь славянский фольклор. Это было связано с широким распространением в то время идеи славянской взаимности. В консервативной среде фольклор воспринимался и использовался как свидетельство феодальной старины, подтверждение её незыблемости, как материал для мистических воззрений. С формированием национальных культур изменился характер взаимодействия профессионального творчества и фольклора. Связи между ними не только расширились, но обращение деятелей культуры к народному творчеству стало осознанным и целенаправленным.

Интерес учёных к национальной культуре, «связанный вначале с идеями романтизма и углубленный вместе с развитием этнографии, диалектологии и фольклора и других смежных наук» [5, с. 10], обусловил этнолингвистическое содержание целого ряда словарей общенационального масштаба. Каждый из этих словарей отражал картины материального быта и духовной культуры своего народа, однако следует учитывать и отличия в этих трудах, обусловленные «философией и стилем эпохи, в которой происходил процесс создания нации, спецификой социальной структуры общества этой нации, своеобразием системы образования на разных этапах исторического развити» [6, с. 26], иначе говоря, особенностями историко-культурного процесса в стране.

В русской лексикографической традиции таким словарём можно считать «Словарь живого великорусского языка» В.И. Даля (1 – 4 т., 1863 – 1866, более 200 тыс. слов), который содержит «лексическое богатство русского языка во всех разновидностях его устной (народно-разговорной, профессиональной, жаргонной, диалектной, литературно-разговорной и т.п.) и письменной (книжно-литературной) речи» [7, с. 179]. Это было собрание русской лексики, преимущественно диалектов и профессиональных жаргонов, собранное энтузиастом-самоучкой, который неоднократно призывал писать как говорим, не проповедовать грамоты как спасения, призывал к полному избавлению русского языка от заимствований. Словарь содержит некоторое количество неточного материала (окказиональных слов), иногда грешит против грамматики, но парадоксально точно передаёт как языковые реалии ХІХ в., так и выразительность существующих и по сей день говоров.

Хотя работа В.И. Даля по сбору русской лексики велась им самостоятельно, всё же она координировалась «Обществом любителей российской словесности» – литературно-научным обществом при Московском университете, которое существовало с 1811 по 1930 гг. (с перерывом в 1837 – 1858 гг.; возрождено в 1992 г.). В центре внимания общества, членами которого являлись А.Х. Востоков, Я.К. Грот, Ф.Ф. Фортунатов, А.А. Шахматов, писатели, фольклористы, историки, деятели театра, композиторы и многие образованные люди, были вопросы нормализации русского языка, вопросы культуры речи и путей развития русского литературного языка. Поэтому можно считать, что проблемы компромиссного объединения в одном словаре общепринятой лексики литературного языка и лексики живых носителей разных губерний России рассматривались широкими российскими общественными и научными кругами и отражали культурно-исторические и социальные требования времени.

В своём труде В.И. Даль представил народную лексику в тесной связи с её фольклорно-этнографической основой: в словаре нашли отражение оригинальные словесные клише, пословицы, поговорки, загадки, а также заговоры, суеверия, обычаи и народная мифология. Стремление автора привлечь внимание общественности к живому русскому слову и его фольклорно-этнографическим истокам, показать «русский дух» определило этнолингвистический подход в словаре, в соответствии с которым В.И. Даль предлагает этнографические комментарии к словарным статьям, среди реестровых единиц словаря значительную часть составляют лексемы – термины традиционной духовной культуры.

Именно народная основа далевского труда стала причиной наличия в реестре обозначений людей по признаку «свой – чужой» не в официальной, а в фольклорно-разговорной «версии». Например, люди неправославного вероисповедания называются басурман, бусурман, босурман, бесермен неверный, нехристианин; особ. мусульманин, а иногда всякий неправославный; всякий иноземец и иноверец, в неприязненном значении, особенно азиятец или турок; иной Иноверный, к иноверию относящ., принадлежащий. Иноверець м. -верка ж. кто исповедует иную, различную с кем или негосподствующую в государстве веру Инославный, противопол. православный, иноверный, иноверческий; немой, не говорящий по-русски, всякий иностранец с запада, европеец (азиатцы бусурмане); в частности же, германец. Немецкое платье, общеевропейское, мужское и женское, в противопол. русскому.

Названия лиц или обрядов, являющиеся одновременно характеристикой их конфессиональной принадлежности, в словаре В.И. Даля отражают сложные национально-религиозные отношения в России ХІХ в. Это, в частности, реестровые слова с обозначением разных раскольнических течений: антихрист в народе антий; собств. злой дух, ратующий против истины и добра Антиев хлеб, раскольн. картофель. Прививная оспа – антиева печать, раскольн. Гражданская грамота от антихриста, раскольн. Клеймо на мере и весах – печать антихристова, раскольн. Печать на паспортах – клеймо антихриста, раскольн. Перепись народная от антихриста, для взимания дани с живых и с мертвых, раскольн. У антихриста дышловая колесница, почему об одной оглобле ездить грех, раскольн.; артамоновщина ж. или новожены, раскольничий толк беспоповщины, принимающий брак по благословению родителей или стариков, с особыми обрядами .

Разногласия между господствующей православной традицией и раскольническим движением объясняют тот факт, что некоторые реестровые слова с семой 'раскольничество' семантизируются с явной негативной коннотацией: беспоповщина ж. множество толков раскольничьих, не признающих вовсе нынешнего священства, утверждая, что со времени исправления церковных книг настало царство антихриста; это же изуверное убеждение прилагают они и к гражданской власти и порядку; это поморцы, спасовщина, нетовщина и пр. ; немоляха об. кто не молится, идет на работу или за стол без молитвы. | Немоляхи мн. раскольничий толк, вернее ересь, не признающая ни икон, ни иной внешности и обрядливости, ни священства, ни самой церкви, но принимающая Святое Писание; это охохонцы (воздыхатели), иконоборцы, оправдывающиеся речением: Церковь не в бревнах, а в ребрах. Они, сверх сего, закоснелые враги всякого правительства, повивуются только страха ради иудейского, но трезвы, работящи и зажиточны.

В словаре В.И. Даля многие привычные названия лиц по национально-конфессиональному признаку в народной интерпретации не только обозначают национальность, но и стереотипные черты характера, приписываемые конкретной народности либо отдельному человеку: жид, жидовин, жидюк, жидюга м., жидова или жидовщина ж., жидовье сp. собиp. – скупой, скpяга, коpыстный скупец ; мусье м. несклон. франц. мусяк, мусьяк, бранное господин, франт, выскочка; | гувернер, воспитатель; фармасон , franc-maсon, бранное вольнодумец и безбожник.

Что касается этнического дискурса применительно к Беларуси, то следует напомнить, что после разделов Речи Посполитой белорусские земли, вместе с польскими и украинскими, оказались в Российской империи. Так русские и белорусы были искусственно объединены в одном государстве, и белорусские земли автоматически подпали под пропагандированное изучение славянства. Хотелось бы, однако, отметить некоторую односторонность и неполноту изучения белорусских земель российскими учёными. Даже работа в т.н. «западнорусском крае» экспедиции 1860-х гг. Географического Общества, которая должна была описать «племенные и бытовые различия народностей западного края, их численные отношения, распределение по вероисповеданиям и степеням культуры, наконец, хозяйственный быт и степень материального благосостояния» [8, с. 213], также не способствовала окончательному утверждению самостоятельности белорусского языка и вообще белорусской культуры: «Деятели 1860-х годов в западном крае так много говорили об «объединении, «обрусении» и т.п., так усердно настаивали на удалении всего местного, напоминавшего «польское» влияние, так усердно считали польским всё, что не было похоже на московское, что местная жизнь стала прятаться в скорлупу, и учёным исследователям (особенно прежде чуждым краю) с трудом приходилось бы отыскивать её проявления, вместо того, чтобы видеть её тотчас воочию без канцелярских ширм» [8, с. 215]. Более того, отношение официальной России к населению белорусских земель было проникнуто уверенностью в их индифферентности и неразвитости. По словам виленского генерал-губернатора В.И. Назимова, «…если русское [т.е. преимущественно белорусское] население в Западных губерниях нельзя ещё назвать отжившим свой век, то не ошибёмся, когда скажем, что в нём жизненная сила ещё не пробудилась, скажем более – чувства народной самобытности находятся в таком безотрадном летаргическом усыплении, что вслед за наступающим пробуждением он [народ] с равною готовностию последует как за русско-православною, так и за польско-католическою пропагандою» [9, с. 139].

В указанном аспекте может быть рассмотрен «Словарь белорусского наречия» И.И. Носовича (1870, 30 тыс. слов). Важным является не только лексический материал этого источника, но и хронология его выхода. В частности, как в первой, так и во второй половине ХIХ в. во взглядах на белорусский язык не было единства: некоторые исследователи (Б. Линде, М. Максимович) считали его самостоятельным славянским языком, другие (И. Срезневский, А. Соболевский) рассматривали его в качестве диалекта либо русского, либо польского языков. Несмотря на это, проведённое этнографическое исследование Беларуси выявило богатое древнее письменное наследие белорусского народа, которое нуждалось в анализе и лексикографической систематизации.

Словарь И.И. Носовича, запланированный Императорской Академией наук в качестве второй части «Опыта словаря областных наречий», был издан в Санкт-Петербурге в 1870 г. как самостоятельный труд. И. Носовичу было поручено составить словарь, который систематизировал бы лексику живого народного говора и был бы одновременно источником для лингвистических исследований белорусского языка и пособием при чтении древних памятников письменности «въ виду осознанной необходимости иметь подъ руками словарь этого наречія (белорусского языка. – И.С.), между прочимъ и для пониманія важныхъ и любопытных историческихъ актовъ, на немъ писанныхъ» [10, вступительное слово К. Веселовского]. Основными источниками для словаря были собственные записи И.И. Носовича, а также материалы из им же ранее составленного «Алфавитного указателя старинных белорусских слов». Кроме того, многие слова были из старобелорусских письменных источников и немногочисленных на то время фольклорных и этнографических изданий. Однако в результате работы над лексикой одного из т. н. «наречій» И.И. Носович достиг значительно большей цели: собранный словесный материал зафиксировал не просто «наречіе», а самостоятельный язык, способный продуцировать единицы, пригодные для разных коммуникативных задач.

«Словарь белорусского наречия» положил начало нормализации (кодификации) словарного состава белорусского литературного языка и является первым белорусским национальным словарём. Это было самое полное на то время собрание лексики и фразеологии живого белорусского языка, которое охватило более 30 тысяч слов белорусской речи ХІХ в. В своём словаре И. Носович в качестве реестровых единиц и компонентов иллюстрационного материала поместил слова и словосочетания – выразители мифологических взглядов и этнографической характеристики белорусского народа. Отличие белорусского языка подчёркивалась не только историческим и краеведческим комментарием, который придал словарю определённую историко-культурную ценность, но и собственно лингвистическим анализом многих реестровых единиц, согласно которому лексемы либо проявились отличными в сравнении с другими языками, либо приобрели белорусскую фонетическую или грамматическую специфику при заимствовании.

Однако Словарь зафиксировал и такую непривычную в то время для носителя белорусского наречия категорию, как национальное самосознание. Правда, следует заметить, что эта категория не выражается эксплицитно, а выявляется через фиксацию инонациональных этнонимических названий: ляхъ – поляк; литвинъ – литовецъ; жидъ – еврей; хохлачъ – малороссiянинъ.

Некоторые этнонимы в словаре И. Носовича содержат в себе указания как национальную, так и на конфессиональную принадлежность их носителей: басурманецъ, басурманинъ – 1) Не исповедающій христіанской веры, Турокъ. 2) Употребляющій скоромную пищу въ постные дни. Поскольку словарь И.И. Носовича отражал господство православной религии (общепринятое и поддерживаемое на высочайшем уровне в то время), очевидно, что верующие нехристианских конфессий не пользовались должным уважением, как видно из иллюстраций к словарным статьям: басурманка 1) Магометанка или Татарка. 2) Нарушительница поста и не имеющая уваженія къ какой либо святыне.

В этом плане неоднозначными являются в Словаре наименования евреев: некоторые из них имеют отрицательные коннотации (иродъ – 1) Врагъ, безбожный человекъ. 2) Скупецъ, скряга. 3) Неверный, Еврей; юда – 1) имя от крещенія Іуда. 2) Еврей, жидъ), а некоторые – положительные: зáконъ – 1) Еврейская вера. 2) Еврей, говорится съ некоторым уваженіемъ; старозаконникъ – Еврей, говорится изъ вежливости. Очевидно, длительное совместное проживание белорусов с представителями иных национальностей помогло им преодолеть конфессиональную ограниченность и, наоборот, выработать межэтническую толерантность.

Не все предложенные И. Носовичем лексемы, совпадающие с современными литературными названиями национальностей, являются этнонимами. Например, слово мордва имеет значение ‘1) Шумное сборище, особенно Евреевъ. 2) Безпокойные люди. 3) Шалуны и крикуны ребятишки. 4) Назойливый’. Слово Украина обозначает не современное название Малороссии, а ‘страна, лежащая на пределахъ, при границе или за пределами отечества или области’. Слово Москва вообще является полисемичным, и его лексико-семантические варианты имеют следующие значения, обобщённые семой ‘принадлежность к русской нации’: 1) Русскій солдатъ. 2) Русскій плотникъ и множ. плотники. 3) Русскій, разъезжающій по торговымъ или другимъ промысламъ. 4) въ женск. роде собир. Солдаты. 5) Москвитянинъ, Великороссіанинъ.

Относительно же самоназвания Беларусь, то в Словаре зафиксирована только одна (!) реестровая единица – беленькая Русь, – проиллюстрированная примером из народной песни: беленькая Русь – Белорусь, употр. только изредка въ песняхъ. Налецели гуси // Да съ беленькой Руси, // Сели пали на кринице, // Стали ены воду пици. Да ещё можно добавить упоминание о кривичах в реестровом слове кроў, приведённом в приложении к Словарю: кровъ – 1) Кровь (это слово въ Белорусскомъ наречіи въ родит., дат. и предл. падежахъ ед. ч. имеетъ криви. Древнее названіе Славянскаго племени Кривичи, по Польски Krewiczy, по Немецки отъ Польскаго же Krewings, можетъ быть произведено отъ криви, и въ такомъ случае можетъ значить: кровные, единокровные, соплеменные). 2) Племя, корень племени. К сожалению, среди всего разнообразия названий племён и народностей Российской империи белорусы с трудом определяли себя как нацию, как самобытное славянское племя с неповторимым историческим путём и уникальной культурой. И тем более значительным представляется труд И.И. Носовича, который можно назвать настоящим научным и гражданским подвигом.

В аспекте исследования фольклорной «составляющей» вышеназванных словарей стоит, однако, указать на различия между ними. Для В.И. Даля «живой» язык – это система простонародных, географически децентрированных языковых средств, которая является носителем национального духа. Словарь же И.И. Носовича был начат как «Опыт словаря областных наречий» (курсив наш. – И.С.), но в процессе составления превратился в «Словарь белорусского наречия». И.И. Носович, поместив названия мифологических и этнографических реалий в словаре, который издавался как строго научный труд, таким образом «узаконил» фольклорную и духовную аутентичность белорусов среди народностей Российской империи.

Объединяет же словари В.И. Даля и И.И. Носовича не только фольклорная основа реестра, но и общее стремление показать этническую самобытность нации. Общее между словарями и то, что заинтересованность их создателей национальной культурой, связанная вначале с романтическими тенденциями, углубляется вместе с развитием этнографии, диалектологии и других пограничных наук, что и вызвало этнолингвистическое содержание работ. В обоих словарях стремление их составителей выделить свой язык из числа других языков и одновременно включить их в общеславянский контекст было вызвано общей просветительско-романтической волной изучения духовного наследия народа и исторической тенденцией к консолидации нации: для русского народа и российской лексикографии это вопросы нормализации и путей развития русского литературного языка. для белорусского – наспевшая необходимость выделиться из границ «западноруссизма».

Литература

1.Мыльников А.С. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы: представления об этнической номинации и этничности XVI – начала XVIII века / А.С. Мыльников. – СПб. : Петерб. востоковедение, 1999. – 400 с.

2. Эпоха Просвещения в Белоруссии. Методические указания для самостоятельной подготовки студентов по истории культуры Беларуси. – Могилёв : УО МГТУ, 2003. – 42 с.

3. Перлов А.М. История науки: введение в методологию гуманитарного знания / А.М. Перлов. – М. : РГГУ, 2007. – 308 с.

4. Отечественные лексикографы XVIIIXIХ вв. / РАН, Ин-т рус. яз. им. В.В. Виноградова. – М. : Наука, 2000. – 508 с.

5. Плотникова А.А. Словари и народная культура : очерки славянской лексикографии / А.А. Плотникова. – М. : Изд-во Ин-та славяноведения РАН, 2000. – 208 с.

6. Германова Н.Н. Кодификация языковых норм: национально-культурные особенности (постановка проблемы) / Н.Н. Германова // Ежегодные международные чтения памяти кн. Н.С. Трубецкого – 2000 (17 – 18 апреля 2000 г.) / под ред. В.Н. Базылева и В.П. Нерознака. – М. : МГЛУ, 2000. – С. 25-26.

7. Николенко Л.В. Концепция языка в работах В.И. Даля / Л.В. Николенко, Н.А. Николина // В.И. Даль и Общество любителей российской словесности : сб. – СПб. : «Златоуст», 2002. – 12 с.

8. Пыпин А.Н. История русской этнографии. – Мн. : БелЭн, 2005. –   Т. 4: Белоруссия и Сибирь – 256 с.

9. Долбилов М. Полонофобия и политика русификации в Северо-Западном крае империи в 1860-е гг. / М. Долбилов // Образ врага / сост. Л. Гудков; ред. Н. Конрадова. – М. : ОГИ, 2005. – С. 127-174.

10. Насовіч І.І. Слоўнік беларускай мовы / І.І. Насовіч. – Мн. : Бел. Сав. Энцыкл., 1983. – 792 с.

Аннотации

Савицкая И.И. Лексикографические труды В.И. Даля и И.И. Носовича как отражение эпохи 

В.И. Даль и И.И. Носович при помощи словарей стремились выделить свой язык из числа других языков и одновременно включить его в общий славянский контекст. Это стремление было вызвано общими тенденциями и отражало культурно-исторические и социальные требования времени.

Ключевые слова: национальная лексикография, славянский романтизм, этническое сознание.

Савицька І.І. Лексикографічні праці В.І. Даля й І.І. Носовича як відображення епохи

В.І. Даль та І.І. Носович за допомогою словників прагнули виокремити свою мову із ряда інших мов та одночасно включити її в загальний словянський контекст. Це прагнення було викликано загальними тенденціями та відображало культурно-історичні й соціальні вимоги часу.

Ключові слова: національна лексикографія, словянський романтизм, етнична свідомість.

Savitskaya I.I. V.I. Dal and I.I. Nosovich's lexicographic works as epoch reflexion

V.I. Dal and I.I .Nosovich by means of the dictionaries aspired to allocate the language from among other languages and simultaneously to include them in the general slavic context. This aspiration has been caused by the general tendencies and reflected cultural-historical and social requirements of time.

Key words: national lexicography, slavic romanticism, ethnoconsciousness.

УДК 8142

Т.А. Сергунина 
(Тернополь, Украина)

Фрагмент лексической картины мира русского народа второй половины XIX в.  

(на материале «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля)

«Но съ языкомъ, съ человѣческимъ

словомъ, съ речью, безнаказанно

шутить нельзя; словесная речь

человѣка, это видимая, осязаемая

связь, союзное звено между

тѣломъ и духомъ: безъ словъ нѣтъ

сознательной мысли, а есть развѣ

одно только чувство и мычанье».

(В.И. Даль).

Мы неспроста выбрали в качестве эпиграфа к нашей статье высказывание В.И. Даля о духовной природе языка, о связи языка и духа человека (и народа в целом). Язык народа отражает его духовное богатство, представления об окружающем мире, является инструментом формирования языковой картины мира. В формировании языковой картины мира велика роль лексики, так как она называет предметы и явления окружающей действительности, определяет понятия и процессы, является строительным материалом для формирования высказываний и текстов. «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля является кладезем лексического фонда общенародного русского языка XIX ст. В.И. Даль не ограничился определением значений слов, являющихся принадлежностью литературного языка, он дал толкования значений многих диалектных слов, тем самым подчеркивая богатство русского общенародного языка и специфику использования диалектной лексики для наименования предметов и явлений реальной и ирреальной действительности. Читая словарь, мы можем посмотреть на окружающий мир глазами простого русского народа, носителей разных русских говоров, увидеть окружающий мир глазами русских людей, которые жили в позапрошлом веке.

В словаре представлена и книжная лексика, и заимствованные слова, и местные слова (диалектизмы), которые отражают все сферы жизнедеятельности русского общества. «Особо ценным фондом в Словаре Даля, – отмечает Н.В. Хруцкая, – является огромное количество слов, связанных с ремеслами, промыслами, народной медициной, естествознанием. До выхода в свет «Толкового словаря живого великорусского языка» значительная часть этого словарного материала или была разбросана по разным изданиям, или вообще не была известна. Множество сведений, содержащихся в Словаре, далеко выходят за пределы лингвистики. Это ценные этнографические материалы» [1, с. 12]. Таким образом, в Словаре при помощи толкования слов воспроизводятся представления русского народа о предметах и явлениях окружающего мира, о научных и религиозных понятиях, о культуре и быте людей, характерным для этого исторического периода. Осуществляется также взаимосвязь с историей русского языка: объясняется значение старославянизмов и устаревших слов.

Язык, особенно лексика, играет огромную роль в объективации языкового сознания многих поколений людей, носителей того или другого языка [2, с. 114]. Среди универсальных признаков лексики исследователи выделяют: комплексный характер содержания слова; принципы структурной организации лексики; типы семантических связей; наличие семиологических классов слов; наличие таких категорий слов, как личных, притяжательных, указательных местоимений, полудейктических слов временного и пространственного указания относительно координат речевого акта и др. [2, с. 118 – 119].

Слово «является одновременно основной когнитивной единицей, обладающей несколькими видами семантической значимости: грамматическим (внутриструктурным) значением, лексическим (вещественным) и прагматическим значением, выступающим в виде различных коннотаций (оценочных, культурно-исторических, национально-географических и прочих знаний), накопленных носителями языка в результате восприятия ими разных аспектов внешнего мира» [2, с. 118]. Структурная организация лексики реализуется в парадигматике (лексико-семантические группы слов, синонимические, антонимические группировки и т. п.), синтагматике и эпидигматике. Семантические связи проявляются в гиперо-гипонимических отношениях слов и предметных связях, которые ими обозначаются. К семиологическим классам слов относятся: характеризующие (имена нарицательные), индивидуализирующие (имена собственные) и др. классы [2, с. 118].

Универсальным признаком лексики является наличие ядра в лексиконе языка. «В значениях слов, составляющих ядро, выражены знания «первого эшелона»: знания об объектах физического мира, об их пространственных и вещественных характеристиках» [2, с. 120]. 60% слов ядра составляют предметные имена с вещественным значением. В именах существительных соединяются категории предметного мира и мыслительные категории, «которые формируют еще более отвлеченную категорию «предметности», выражаемую языковыми формами» [2, с. 121]. Например, опредмеченный признак выражается в словах красота, полнота, опредмеченное действие – в словах чтение, бег. Ученые пришли к выводу, что к числу ядерных слов относятся, прежде всего, имена существительные, которые имеют вещественное значение и служат основой толкования значений других слов [2, с. 121].

Учитывая значимость имен существительных как ядерных слов языка и их роль в назывании предметов реальной действительности, мы попытаемся в данной статье проанализировать лексико-семантические группы существительных, представленные в Словаре В.И. Даля. Из-за небольшого объема нашего исследования мы не можем охватить все содержание словаря, поэтому остановимся на словах, представленных в статьях на букву А. Так как нас интересовал именно исторический ракурс языковой картины мира, выборка слов проводилась по следующим критериям: архаизмы и историзмы (с современной точки зрения), встречающиеся в Словаре, местные и областные слова, отражающие восприятие окружающего мира представителями разных территорий России, русской глубинки XIX в.

Выделяются несколько основных групп наименований в Словаре:

I. Предметы: 1) одежда, прически, украшения; 2) вещества, продукты; 3) суда и их части; 4) средства передвижения; 5) церковные атрибуты; 6) орудия, предметы быта и устройства; 7) предметы – части различных приспособлений; 8) ткани; 9) строения.

II. Понятия.

III. Лица: 1) наименования людей по свойствам их характера или по особенностям внешности; 2) библейские имена; 3) заимствованные наименования людей; 4) наименование лица по месту жительства, национальности; 5) наименования людей по роду занятий; 6) наименования людей по семейным отношениям.

IV. Природа: 1. Флора и фауна: 1) растения; 2) животные; 3) птицы; 4) рыбы; 5) насекомые; 2. Явления природы; 3. Ландшафт; 4. Полезные ископаемые.

V. Наименования дат, связанных с именами святых и народными обрядами.

Рассмотрим подробнее эти группы наименований.

I. 1. Среди наименований одежды, головных уборов и др. следует особо выделить слова, называющие верхнюю одежду: а) женщин: азиятка «орл. род сарафана» [3, с. 12], андарак, андрак (м. зап.) – исподница, юбка, род поневы. В.И. Даль подчеркивает разнообразие такого вида одежды: это юбка из шерсти, полосатая, которую носили крестьянки и которая являлась разновидностью поневы; б) мужчин: азям, озям «татарск. сермяга, долгий и полный крестьянск. кафтан» Семантизация слова осуществляется с помощью описания внешнего вида и материала, из которого изготовлен азям, а также с помощью подбора синонимов из других говоров: зипун (каз.), влад., перм. армяк, влад. летник, холодник, холщевик, балахон; сар., кур. волчья, лисья, сторожковая (песья) шуба: ниж. астрх. крытый овчинный тулуп. Следует отметить, что наименования различного происхождения (заимствования из татарского, из русских говоров) не являются синонимами, а называют верхнюю одежду, пошитую из разного материала: домотканого сукна, верблюжьего сукна, из волчих, лисьих или собачьих шкур, из овчины [3, с. 13]. Учитывая особенности сурового климата одевались жители Сибири, например, они носили арамузы «м. мн. вост.-сиб. голенища, штанины изюбровой замши (половинки), подвязанные у щиколоток и прихваченные ремешками (толыгами) к очкуре» [3, с. 36]. Таким образом, эти наименования отражают этнографические особенности одежды жителей разных территорий России.

Встречаются местные наименования головных уборов: айшан – женский головной убор – вят. определяется как род (разновидность) кички, сороки [3, с. 13]; альник м. арх. род женского головного убора, повойник. [3, с. 23]. В.И. Даль допускает происхождение этого слова от слова алый. Часто для раскрытия этимологии слова он приводит в скобках свое предположение: (алый?). Дается также толкование словам асечка, аська ж. «перм. шапка без ушей, с круглым верхом» [3, с. 46] – описывается внешний вид шапки, характерный для данного региона; арогда – «вост.-сиб. шапочка зверовщиков, из шкуры козули, с торчащими ушами» [3, с. 41] – описывается не только внешний вид шапки и из чего она изготовлена, но и говориться о назначении шапочки зверовщиков, людей, которые занимались охотой (промыслы, распространенные в Восточной Сибири).

Среди наименований обуви привлекает слово аларчики «м. мн. якутск. Башмаки» [3, с. 18];, с помощью которого мы можем узнать о специфических этнографических особенностях шитья обуви у якутов (коренного населения Сибири).

Толкуются в Словаре и названия украшений: аграманты «франц. брошка, насадка, запонка, застежка, хватка; род украшенной каменьями или отделкою пряжки, крючка» [3, с. 9]; агонь «арх. (разве огонь, хвост?) меховая опушка на одеже» [3, с. 9]; аграфа «франц. брошка, насадка, запонка, застежка, хватка; род украшенной каменьями или отделкою пряжки, крючка» [3, с. 9]; аксельбант «немецк. плетеница из снурков, носимая адъютантами и др. чинами на плече: наплечник, оплечье, наплечье» [3, с. 15].

О специфике казачьих причесок можно судить по слову айдар – «круглая казачья стрижка, под верховку, под-чуб, кругло обрубом, не в скобку» [3, с. 13]. В.И. Даль дает еще одно толкование этого слова: «Нестриженая маковка, вопреки обычаю, в ниж. губ. по Волге» [3, с. 13].

Таким образом, перечисленные нами наименования дают представление о местных особенностях названий верхней одежды, украшений, обуви, которые отражают этнографическую специфику одежды населения разных территорий России XIX в. и употребляются в народных говорах; встречаются также и заимствованные слова, в том числе из западноевропейских языков, ставшие для современного читателя устаревшими (аксельбант).

I. 2. Встречается много названий веществ и продуктов, не понятных для современного читателя. Интересны местные наименования продуктов питания. Твердая пища: айданчики «Ростов-на-Дону маленькие косточки из бараньих ножек» [3, с. 13]; алякиш «пенз. недопеченный хлеб, полусырой, с закалом; мякиш; ком теста [3, с. 24]; апана «камч. корм для ездовых собак, вяленая рыба» [3, с. 33]; аркад «аркадские яблоки, порода некрупных и непрочных, но сочных  и сладких яблок» [3, с. 39]; приводится одно из значений французского слова антре «первое блюдо за столом перед горячим, холодное [3, с. 32]; толкуется несколько значений слова арса или арца «высушенные остатки после перегонки араки, молочной водки, род сухого сыра, творога, крута (башкирский сыр); это монгольские пряники» [3, с. 41].

Приводятся также названия жидких масел, напитков: арьян «татарск. перм. донск., айран оренб. молочная кваша с водою для питья; молочный квас» [3, с. 45]; алей «южн. и зап. олей лат., растительное масло, особенно конопляное» [3, с. 18]; апогаре урал.-каз. шипучка, водица, водичка; делается из воды, кизлярки, ягод и сахара [3, с. 33]; арак – «водка, выгнанная из сахарного тростника, патоки, риса или изюма» [3, с. 33]; араху «калмыцкая кумышка, водка из простокваши» [3, с. 36]; арьян «татарск. перм. донск., айран оренб. молочная кваша с водою для питья; молочный квас» [3, с. 45]. Толкуются также названия веществ, например: агрубь «арх. плесень на хлебе [3, с. 9]; алкали «щелочь, одна из основ всякой соли (другая: кислота) [3, с. 19]; тут же дается толкование научного термина алкалоид, глагола алкализировать и отглагольного существительного алкализация; амбра «благовонное вещество, находимое комьями по взморью, как полагают, из кишок китов (кашалотов) [3, с. 25]; аргал «церк. аргасун астрах. монгольск. навоз, назем, кизяк, сухой помет скотский на топливо, по недостатку дров [3, с. 36].

Происхождение этих наименований – местное или они пришли из других языков (татарского, калмыцкого, латинского, французского, церковнославянского). Это не только диалектные названия продуктов, но и наименования блюд, специфичных для определенной территории. Очевидно, что не только названия заимствованы у соседних народов, но и сами продукты, характерные для их национальной кухни.

I. 3. В Словаре толкуются наименования судов и их частей. Очевидно, это связано с тем, что жизнь в глубинке России тесно связана с речным делом, поэтому эти слова часто употребляются. Например: авизо «военное судно малого размера, для рассылки, подачи вестей, наблюдения впереди флота и пр. [3, с. 6]; ангарка «вост.-сиб. речное суденышко, подымающее до 80 пудов» [3, с. 28];. асламка, осламка «волжск. касп. грузовое, более рыбопромышленное, килевое судно…» [3, с. 46], при этом детально описывается строение судна, характерного для волжского судоходства. Эти слова русского диалектного и иностранного происхождения (авизо – из итал. avviso). Следует отметить, что слово авизо в современном языке употребляется для наименования официального извещения об исполнении расчетной или товарной операции (официально-деловой стиль). Встречаются и названия частей суден и предметов, являющихся их принадлежностью, например: абня «арх.-кем. брашпиль морск., баран, баба, вал, навой, ворот (лежачий) на носу лодки, для навиванья каната [3, с. 3]; аюша «арх. кольцо, кружок; каточек на вершине дерева (мачты), на судах, шкив» [3, с. 55]; алаж «алашь, алажка ж. арх. очаг для варки, шесток на лодках, раншинах и кочмарах; это место на носу, убитое песком и глиною [3, с. 17]. В.И. Даль приводит разные значения слова, которые встречаются в архангельских говорах. Даются толкования и морским распространенным терминам: ахтерлюк «морск. люк (спуск, подполье) позади грот-мачты», ахтертау «морск. веревка вдоль борта над водою», ахтерштевень «морск. брус, впущенный стойком в кормовую оконечность киля (основы, полоза) судна и служащий основанием кормы» и описывается их местное значение: ахтерштевень «арх. кормовой баран, волжск. пень, кормовой стояк; он же служит вереей для руля [3, с. 54].

I.4. Лексико-семантическая группа «Средства передви-жения» представлена в этой части Словаря только одним словом андрец – «т.е. одр, одрец, искажен. ондрец костр. вят. одноколка с волоками (жердями, которые сзади тащатся), для таски снопов, сена; сноповозка, одрец, одрецы» [3, с. 29], во владимирской губернии: андрецы, одрецы – дровни.

I. 5. В Словаре есть большой пласт слов, обозначающих различные церковные атрибуты. В основном они греческого происхождения, например: агиасма «церк. освященная, святая вода, как в праздник Богоявления,так и для Св. Крещения» [3, с. 8]; алавастр «сосудец, в котором держали миро и  жидкие масти, ароматы, церк.» [3, с. 17]; аналав «греч. церк. параманд, плат, носимый монахами на  персях,  с изображением креста (осьмиконечного,  с  подножием),  орудий  страстей Господних, адамовой головы и пр.» [3, с. 27], антидор – просфора; антиминс – «греч. церк. вместопрестольник, освященный плат, с изображением положения во гроб Иисуса Христа» [3, с. 31]; артос квашеный кислый хлеб; астериск «церк. греч. звезда, поставляемая на дискосе, в церкви, в воспоминание звезды, явившейся над вертепом Вифлеемским в Рождество Христово» [3, с. 46]. В.И. Далем отмечено еще несколько значений последнего слова: растение звездочник, астероид и др. Это слово греческого происхождения: ἀστέρισκοςтипографский знак в виде небольшой, обычно пяти- или шестиконечной звёздочки (*), расположенной в строке или поднятой над строкой. Был введён во 2 веке до н. э. в текстах Александрийской библиотеки античным филологом Аристофаном Византийским для обозначения неясностей.

Встречаются также сакральные слова из мусульманской религии, например: алкоран «коран, книга мусульманского закона, писанная со слов Мохамеда; крестьяне называют ее: татарский пролог [3, с. 20]. Наличие таких слов подтверждает тесное взаимодействие культур русского и других народов, в том числе татар.

Слова, связанные с церковной тематикой, были широко распространены на Руси, они спобобствовали созданию сакральной картины мира народа. В основном они были греческого происхождения, вошли в русский язык через посредство книжного старославянского языка и являлись неотъемлемой частью духовной культуры славянских народов, в том числе и русского.

I. 6. Предметы быта, орудия труда являются частью материальной культуры народа и широко представлены в Словаре. Каждый вид человеческой деятельности характеризуется наличием специальных приспособлений, например: для ловли рыбы на реке Ангаре использовался адур (одур), что на восточносибирском диалекте означает «снаряд для подледной ловли красной рыбы» [3, с. 11]; арева служила помостом на медведя; ахан «охан касп., род перестава, для ловли красной рыбы по взморью; ставная сеть» [3, с. 54]; арестега «арх. бичевка в три четверти длиной, привязанная, в числе многих, с удочками, к ярусу, длиннику (веревке), для ловли трески и палтуса; астрах. поводок» [3, с. 38]; при езде верхом использовался аркалык «татарск. перм. чересседельник» [3, с. 39]. В сельском хозяйстве применялись асеть «смол. (осеть?) верх или настилка овина; сушило, та часть, в которую ставят (насаживают) снопы; насад» [3, с. 46]; аут – скребок для чистки сырых кож. В торговле использовалось слово анкерок, анкер «голланд. бочонок; сплюснутый бочонок, по привозу заморских вин» [3, с. 30]; населению была известна персидская серебряная монета абаз (абас). Это слово употреблялось и в других значениях: закавказские христиане носили на шее восковой шарик от свечи в знак обета и др. Развлекались крестьяне, играя в различные игры. В архангельской губернии хорошо было известно название альчик – игорная говяжья надкопытная кость.

I. 7. Специфичными являются также названия частей различных приспособлений. Встречаются слова местного происхождения (архангельские): арема – раковина, выбоина в стволе ружья; алак, алык, алок, аляк – «сиб. арх. оленья и собачья лямка, шлейка, часть упряжи; в оленьей: шлея на шею, замест хомута, из медвежьей или волчьей шкуры; в собачьей: лямка на брюшной перехват, опояска из оленьей шкуры; от алыка идет одна постромка, промеж задних ног собаки, к барану нарты (к головкам саней) [3, с. 17]; а также слова иностранного происхождения: антапка – (нем. Handhabe?) скобка, дужка у ружья, для погона [3, с. 30]; арчак – татарское слово, обозначающее остов седла.

1. 8. Среди названий разных видов тканей встречаются: 1) местные названия: александрейка, лександрейка «красная бумажная ткань, с прониткою другого цвета (белою, синею, желтою), на крестьянские рубахи» [3, с. 18]; 2) заимствованные названия: аксамит «немецк. стар. Бархат» [3, с. 15]; аладжа, алача «турецк. шелковая и полушелковая, полосатая турецкая ткань» [3, с. 17]; Алтабас м. персидская парча [3, с. 20]; армяк м. «армячина ж. татарск. кипорная ткань верблюжьей шерсти (подшерстка, пуха), выделываемая б. ч. татарами» [3, с. 41]; аба кавк. местное, толстое и редкое белое сукно; | плащ из него» [3, с. 3]; ардаш, «самый плохой шемаханский и персидский шелк» [3, с. 37].

Происхождение названий многих тканей свидетельствует о тесной взаимосвязи народов как внутри Российской империи, так и с европейскими и азиатскими народами. Причем такие наименования нередко указывали на этнографические особенности одежды соседних народов. Например, армяк – это «сшитый из армячины крестьянский кафтан, халатом, без боров» [3, с. 41]; как мы знаем, халат как национальная одежда широко распространен среди восточных народов. Александрейка же использовалась для пошивки крестьянских рубах, типичных для жителей русских деревень.

9. Среди наименований строений и поселений выделяются слова иностранного (латинского) происхождения: австерия «лат. при Петре I, гостиница, трактир, харчевня, и питейный дом [3, с. 7]; а также слова местного происхождения: арбан «тамб. пск. амбар; | влад. подвал, погреб [3, с. 36]; асбар «или околач каз. симб. черемисская деревня, селение. Тут деревень (т. е. русских) нет близко, одни асбары» [3, с. 45]. Как видно из последнего примера, черемисская деревня отличалась от русской не только названием, но и постройками, расположением улиц и т. п.

II. В Словаре встречаются слова, называющие понятия. Это наименования как русского, диалектного происхождения, так и заимствованные из других языков. К первым относятся, например, аводь «арх. клятва, заклятие; заговор [3, с. 6]; абодье «ср. арх. красный день и удача на лову»; адея «ж. ад» [3, с. 9]; албан «астрах. калмыцкая подать, что закят у татар» [3, с. 18]; адыльщина «якутск. любовная песня» [3, с. 29]; антонов огонь «врач. гангрена, помертвение члена или части тела, которая отделяется, как неживое, и отпадает» [3, с. 32]; артель «на севере артиль, артель и рота … товарищество за круговой порукой, братство, где все за одного, один за всех; дружина» [3, с. 42]; асыть «арх. обжорство, как болезнь, голодуха, волчий голод (Bulimia), прожорливость; ненасытность» [3, с. 48]; атама «пенз. … дрема, дремота; сонливость [3, с. 48]; ахава «вор. обширность, огромность, объем, ширь, пространство» [3, с. 54].

При толковании местных слов В.И. Даль часто приводит пословицы и поговорки: абдраган «каз. оренб. … страх, испуг, боязнь. Меня такой абдраган взял, что я – давай Бог ноги» [3, с. 3]; алянчик «пенз. столбняк, беспамятство, дурь. Знать на него алянчик нашел» [3, с. 24].

К словам церковнославянского происхождения относятся: акафист «м. неседален, церковная хвалебная песнь и молитвы Спасителю, Богоматери и св. угодникам» [3, с. 14]; антипасха «неделя по Пасхе, неделя Св. Фомы, Фомина неделя, Красная горка» [3, с. 31]; антифон «церк. краткий стих из псалмов, который поется сперва на одном клиросе, а затем повторяется на другом» [3, с. 32].

Иноязычные заимствования представлены такими словами, как: алабор «м. (мадьярск. тормаз; не чудское ли или турецкое слово?) стар., а местами (твер.) и ныне: устройство, распорядок, порядок» [3, с. 17]; алафа «стар. татарск. жалованье; дача, паек; фураж на лошадь; ныне: лафа, счастье, удача, нечаянная прибыль, особенно выигрыш в карты» [3, с. 18]; амба «лат. двойня, двойчатка, двоечка, двоюха, двоица; | выход двух нумеров кряду в лото или в лотерею; | два выигрыша сряду или рядком на карте» [3, с. 24]; анамнестика «врач. учение о причинах и поводах болезни» [3, с. 27]; антик «лат. старина, старинщина, древность, в значении вещи, особенно времен греческих и римских: древнее изваяние, камея и пр.» [3, с. 31]; антракс «греч. злой веред, карбункул, злая болячка» приводится и другое значение этого слова: «дорогой камень карбункул или анфракс, в древности, должно быть яхонт (лал, рубин) или пироп (вениса, гранат)» [3, с. 32]; артикул «лат. артикул, некогда значило вообще: отдел, статья, глава; | в грамматике, член; | артикул, воинский устав, уложение, военные законы; | ружейные приемы, хватка. Метать артикул» [3, с. 43]; аутодафе «испанск. (в переводе: подвиг веры) казнь за преступление против веры, казнь еретика; обычно разумеют костер, сожжение» [3, с. 52]; афронт «франц. обида личная, оскорбление чести, бесчестье» [3, с. 53]; аэр, «аер лат. воздух, атмосфера, мироколица; свежий, вольный воздух; климат, погодье» [3, с. 55]; абдикация «лат. отречение; отказ от сана и власти правителя, сложение с себя этого звания» [3, с. 3]. Встречаются слова, которые утратились в современном русском языке, вместо них употребляются иные научные термины, например: астрогнозия «греч. звездознание, звездоведение, звездочетство; часть астрономии, знание созвездий и распределения по ним звезд» [3, с. 47]; в современном языке употребляется слово астрономия.

Встречаются слова, которые именуют определенные общественные и церковные процессы, происходившие в России: анфимовщина и афиногеновщина «собират. два угасших ныне толка раскольников поповщины; последние остатки их держались в Уральском казачьем войске» [3, с. 33]; артамоновщина «или новожены, раскольничий толк беспоповщины, принимающий брак по благословению родителей или стариков, с особыми обрядами» [3, с. 42].

III. В Словаре широко представлены названия лиц. 1) К наименованиям людей по свойствам их характера или по особенностям внешности относятся слова местного происхождения: абаим, абдал «вост. … обманщик, плут, огудала, оплетала» [3, с. 3]; абанат, «пск. упрямец, своевольник»; [3, с. 3]; акаренок «зап. т. е. окоренок, от корень: малорослый, коренастый человек» [3, с. 14]; акудник «ряз. … проказник, затейник; | шептун, знахарь, колдун» [3, с. 15]; аладыка «твер. ряз. картавый, нечисто произносящий буквы, особенно л вместо р» [3, с. 17]; алым «ряз. влад. простак, простофиля, разиня,  глуповатый парень» [3, с. 20]; алюсник «сиб. лясник, ловкий краснобай; любезник, волокита; угодник, льстец и попрошайка, елоза» [3, с. 23] и др.

В.И. Даль приводит устаревшие и новые для того времени значения слов, например: алыра, «встарь: фигляр, фокусник, штукарь, морочила, обманщик; | ныне: обманщик, плут, мошенник, карманник, майданщик, обыгрывающий в зернь и в кости» [3, с. 23]; а также упоминает русские пословицы и поговорки: ананья «об. новг. ласа, лиса, угодливый и ласковый человек. В людях Ананья, а дома каналья» [3, с. 27]; анчутки «ряз.-кас. чертенята. Допился до анчутков» [3, с. 33]. Отмечается также стилистическая окраска слов, например: анцыбал «кур. бранное слово, басурман» [3, с. 33].

Встречаются также наименования людей иностранного происхождения, например: алармист «франц. человек, который все государственные и народные события гласно и шумно толкует в дурную сторону» [3, с. 18]; андрогин «греч. гермафродит; человек уродливого образования, ни того, ни другого пола; двуполый, … женовидный мужчина называется девуня, девуля, раздевулье, бабеня, бабуля, бабатя, а женатый бабьяк; мужевидная женщина: мужлан, мужланка, мужлатка, бородуля (если бородата), размужичье» [3, с. 29] и др. Как видим, при толковании последнего слова В.И. Даль приводит русские диалектные слова, которые очень точно подчеркивают значение этого слова. При толковании слова аноха проводится параллель с библейским именем, таким образом подчёркивается его церковнославянское происхождение: «простак, простыня, простофиля, недоумка; вероятно Енох, Эпох» [3, с. 30]. Библейские истоки (под знаком вопроса) приписываются также слову аред «(Иаред? Ирод?) дряхлый старичишка, выживший из лет, заедающий чужой век; старый брюзгач, кащей, скряга; старый ведун, колдун; злой знахарь» [3, с. 37].

2) Среди библейских имен встречаются наименования аггел «м. церк. злой дух, диавол, сатана [3, с. 8], Адонаи «евр. церк. Господь-Сый, одно из имен Всевышнего» [3, с. 11] и др.

3) К заимствованным наименованиям людей относятся слова, которые называют лиц по: определенным отношениям в обществе, межчеловеческим отношениям, военной организации, семейной иерархии и т. п. Например: из греческого языка пришло слово аколит, «неразлучный спутник; помощник» [3, с. 15]; среди казаков встечалось слово аманат, что означало «заложник; человек, взятый в залог, в обеспечение чего, верности племени или народа, подданства покоренных и пр.» [3, с. 24]; ахун «мусульманский богослов, ученый, более чтимый мулла» [3, с. 54] и др.

В.И. Даль дает толкование и устаревшим в то время словам, при этом приводя современные ему синонимы: асаул (в современном языке историзм), «татарск. ныне эсаул, ясаул; чин капитана в казачьих войсках (хорунжий, прапорщик; сотник, поручик; войсковой старшина, майор)» [3, с. 45], даются также русские соответствия иноязычных слов: ата, атай, «татарск. отец; в пограничных с Азиею губ. употреб. почетно, говоря со стариком татарином, наше: дядя, дедушка» [3, с. 48].

4) В словаре встречается много наименований лиц по месту жительства, национальности, что связано с огромными масштабами России, в которой жили представители разных национальностей. Эти названия подчеркивали национальный колорит слов народов, живущих в Российской империи, или имеющих связь с ней как соседи. Например, национальную специфику психологии горцев почеркивает слово абрек – «отчаянный горец, давший срочный обет или зарок не щадить головы своей и драться неистово; также беглец, приставший для грабежа к первой шайке [3, с. 7]; ступень в религиозной иерархии мусульман – слово абыз «ряз., тамб. мулла, татарский поп», к этому же слову приводится другое, стилистически сниженное значение: «Бран. поганец, нечестивец; | яросл., перм. негодяй, неслух, околотень, наглец [3, с. 5]. Для наименования лиц по общественному положению используются слова татарского происхождения, при этом указывается территории, где они были распространены: ага «в притурецких и татарских областях, старшина, начальник; придается к слову, означающему над чем кто начальник» [3, с. 8]; аксакал «в пограничных с Азиею и в населенных татарами областях: старик, старшина, староста, выборный; в переводе: белая борода» [3, с. 15]. Городская принадлежность подчеркивается словами: амчанин «житель Мценска» [3, с. 27] и др., национальная – словами апайка «перм. татарка» [3, с. 33], арап «по природе, по племени чернокожий, чернотелый человек жарких стран, особенно Африки; мурин, негр» [3, с. 36].

5) В Словаре представлено много наименований людей по роду занятий. Среди них встречаются местные номинации людей по роду занятий: аргун «аргунами зовут владимирских плотников» [3, с. 37]; баальник, «стар. (баять?) колдун, знахарь» [3, с. 56]. Рассматривая значение слова афеня («об. ходебщик, кантюжник, разносчик с извозом, коробейник, щепетильник, мелочной торгаш вразноску и вразвозку по малым городам, селам, деревням, с книгами, бумагой, шелком, иглами, с сыром и колбасой, с серьгами и колечками и пр.» [3, с. 52]), В.И. Даль приводит интересные сведения о придуманном своем офенском, кантюжном, ламанском, аламанском или галивонском языке; это частью переиначенные русские слова. Этот язык использовался также среди раскольников, нищих, воров и т. п. В современном русском языке ему соответствует язык арго.

К наименованиям групп людей относится слово арава «толпа, множество народа в куче. Бурлацкая арава тянется» [3, с. 36].

6) Наименования людей по семейным отношениям представлены словами атька, атя, атенька «ряз. тул. … «тятя, тятенька, батя, батенька, батюшка, батька, бачка, папа, папенька, папочка, отец; баба или бабай «татарск. новорос. оренб. дед, дедушка, старик; иногда в знач. детского пугала [3, с. 60] и др.

IV. Среди слов, относящихся к природе, можно выделить названия флоры и фауны, явлений природы, ландшафтов, полезных ископаемых.

1. К наименованиям флоры и фауны относятся названия растений, животных, птиц; рыб; насекомых.

В Словаре широко представлены названия растений, встречающихся в России. При этом наименования одних растений толкуются при помощи подбора а) местных эквивалентов названия, других – б) при помощи подбора латинской терминологии, например: а) аверьян – «растение валериана, мяун, кошачья трава, кошачий корень; земляной ладан, глухой серпий, марьян, стоян, болдырьян» [3, с. 7]; аврикула – «растение, медвежьи ушки» [3, с. 7]; алипан «ниж. гриб болотник, козляник» [3, с. 19]; б) агрест, агрус «южн. крыжовник, куст Ribes Grossularia и ягоды его» [3, с. 9]; аравник «аравийское растение Antichorus, из семейства липовых» [3, с. 36]; арнаутка «южн., белотурка, вост. белая пшеница, чернотурка, ледянка, кубанка; порода пшеницы жесткой зерном» [3, с. 41]; и т.п.

Иногда при толковании используется как латинский термин, так и местное или общепринятое в литературном языке название растения: аврынь «арх. растение Lemna, болотная ряска» [3, с. 7]; ардыш «испанский можжевельник, красный кедр, кедровый вереск, Juniperus Marschalliana [3, с. 37]; арина, «орина, аришка ж. влад. гриб чернуха, Agaricus  Necator» [3, с. 39]; армуд «татарск. бедряна, айва, квит, пигва, гунна, гутей, дерево Cydonia vulgaris» [3, с. 41]; астрагал «растение Astragalus, кошачий, заячий, мыший горошек; стручешник, рогатая трава» [3, с. 46] и т. п.

В.И. Даль подчеркивает богатую синонимику наименований растений, их точные места обитания и внешний вид: адалень «водяное растение купальница, купавка, Nymphea, Nuphar, растущее поодаль от берегов, на глубине и по омутам; есть белые, желтые и (астрх.) пестро-алые; озерной лапушник, водяной пострел? кубышка, курочки, кувшинка, кувшинчики, лататье, вахтовник, водолей, лопуха» [3, с. 9]; аржанец, «арженец, арженик, м. оржанец, ржаник, растение из семейства злаков, похожее на рожь, Alopecorus geniculatus; Phleum, разных видов, весьма схожих; полевик, палочник влад., сеянец, тимофей, сивуха, сивун» [3, с. 39]. Описывается также применение растения в народной медицине: ахилея «родовое название растений, под которым обычно разумеется вид A. Millefolium, тысячелистник, деревей, дикая греча, гулявица, рябинка?, порез, кровавник (им пускают кровь из носу), рудометка, поубел, подбел, сузик, кашка, женская, грыжная трава, серпорез; A. nobilis, пижма, белоголовник; A. ptarmica (Ptarmica vulgaris), гулявица, кровавник, кихавец, чихотная трава, дикая зоря» [3, с. 54].

При объяснении значения слова арса В.И. Даль пишет о том, что как народ, так и ученые путают названия растений: это «можжевельник. Народ, в разных местах, путает названия растений, а ученые наши не менее того, и пишут, не дослышав: верес, верест, вместо вереск; арс, вм. арса; ардиш, вм. артыш, и пр. Juniperus communis, можевел, можжевельник, бружевельник (брыжевельник), мозжуха, мозжушник, еленец, яловец; местами, ошибочно вереск (Calluna, Erica)…» [3, с. 41]. Возможно, именно поэтому существует так много вариантов народных названий растений.

Дается толкование названий трав, связанных с различными языческими праздниками, например: архилин «сказочная трава, собираемая (как и небывалый цвет папоротника) в ночь на Иванов день, 24 июня, и охраняющая от сглаза, порчи и пр.» [3, с. 44].

В словаре встречаются наименования животных: абрамка, абрашка «моржонок, моржовый детеныш» [3, с. 4]; абутор «арх. медведь-самец в пору течки» [3, с. 5]; ае, аев «татарск. ниж. астрах. медведь, шуточн. бортник, мишка, топтыгин и пр.» [3, с. 11]; акжилан, акзилан «татарск. змея» [3, с. 14]; анжиган, анджиган «вост.-сиб. козленок козули» [3, с. 29]; аргамак «встарь, рослая и дорогая азиятская лошадь» [3, с. 37].

Приводятся иностранные названия животных и даются их русские соответствия, например: ай, аи «американское млекопитающее животное, названное так по крику его: Bradypus, лентяй, ленивец, тихоход, тихоброд, ползун, лазун» [3, с. 13], а также местные названия, которым приводятся другие диалектные соответствия: акип, акипка «камч. тюлений щенок из породы называемых школьниками; белок, белек, астрах. тюленье щеня» [3, с. 14]. Даются сведения об обитании данного вида животных на других территориях России и за границей, например: аргали «дикая камчатская овца, баран; другой вид водится у нас на китайской границе и на Усть-Урте: дикий, степной, горный, каменный баран, неправильно называемый туром (зубр)В Сардинии водится схожий вид, Ovis Musimon» [3, с. 37].

В Словаре представлены разнообразные наименования птиц: агарь «болотный кулик» [3, с. 8]; аулан «жулан, хищная пташка, из сорокопутов» [3, с. 52]; ара «ж. арун м. ару несклон. камчатская морская гагара» [3, с. 36].

При толковании многих наименований используются латинские названия видов птиц, а также описывается их внешний вид и место обитания, например: акатка, окатка «кулик Himantopus. Акатка долгоногая, красные ноги почти в пол-аршина, а сам менее горленки, у нас на юге» [3, с. 14]; арра «вид большого, долгохвостого попугая. | В камч. ара, ару, арун, белобрюхая морская гагара, Colymbus (Uria) Troile» [3, с. 41]. Кроме латинских названий В.И. Даль использует еще и местные названия птиц, чтобы донести до читателя точное значение слова: аклей «сиб. вид утки, малая чернеть. | Растение Aquilegia vulgaris, голубок, голубки, орлики, сапожки, колокол» [3, с. 15]; ангич «водящаяся у восточных берегов Сибири утка, Anas glacialis, морянка; ее называют также аулык, ауляк, савка, саутка (Anas hiemalis); два вида эти очень схожи» [3, с. 29]; атайка «беломорская и камчатская пестрая утка, Anas tadorna, пегаш, турпан» [3, с. 48]; аулык, ауляк «камч. утка савка, саутка, близкая к ангичу, морянке, Anas hiemalis» [3, с. 52]; алкион, алкид «птичка Alcyon, alcedo, лединник, иванок, зимородок, мартынок. При сем вспоминаешь мартышку, рыболова и франц. Martin-pecheur. Некоторые птицы наших стран яркостию пера подходят к полуденным: сизоворонка, золотой щур и зимородок» [3, с. 19].

Приводятся также народные приметы, связанные с поведением птиц: атва «арх.-кем. морская чайка, из рода водорезов или бурных птиц. Атва белью найдет – бухмарьбеть наведет, т. е. атва приносит противень, противный ветер» [3, с. 49].

Среди названий рыб встречаются местные наименования, например: авдотья, авдюшка – «рыба, лежень, голец» [3, с. 49]; аргаш «пестрая рыба, род форели или лосося; пеструшка [3, с. 37]. Наименование Аргаш сохранилось до сих пор – это река в России, протекает в Ульяновской, Пензенской областях, Республике Мордовия, Чувашской Республике.

Наименования насекомых представлено устаревшим словом акрида «церк. сарана, саранча; кобылка, кузнечик» [3, с. 15].

2. Явления природы представлены в Словаре наименованиями диалектного и иностранного происхождения. Например, слова местного происхождения: аглень. «арх.-он. прибой волны к берегу [3, с. 8]; алынь «арх.-мез. (охлынь?) волна прилива» [3, с. 23]; анева «арх. (огнева?) яркая полоса неба, промеж туч; признак ветра оттуда» Анева? ж. арх. (огнева?) яркая полоса неба, промеж туч; признак ветра оттуда» [3, с. 29]. Приводятся значения многозначных слов: аскраметка «пск. (искрометка?) искра, блестка. окалина при ковке; |блеск молнии; зарница; аскраметье ср. пск. аскретка ж. кур. Твердые брызги, крохи, мелкие иверни, верешки, осколки при битии щебня и пр.» [3, с. 46].

Объясняются значения слов иностранного происхождения, являющихся устаревшими в современном русском языке: аврора – «утренняя заря, зорька, заряница; брезг, свет, рассвет, утреница, досвет, досветки; //алый и золотистый свет по овиди. По закрою (горизонту) до восхода солнца» [3, с. 7]; аер «или аэр стар. лат. воздух, атмосфера, мироколица; воздух теплый, вешний, чистый, свежий, здоровый» [3, с. 11].

3. В словаре дается толкование многим местным словам, обозначающим ландшафт, например: алапа «зап.-сиб. алап м. вост.-сиб. займище, пойма; южн. плавни, обширные поймы с камышами, зыбуном, кочкарником и пр.» [3, с. 18]; алар «вост.-сиб. лесок, остров, колок, отъемная роща» [3, с. 18]; алодь «арх-мез. поляна, обширная и ровная местность. Алодное место? ровное и открытое» [3, с. 20]; арай «м. араина ж. потное, мочежинное или поемное место, на котором растут одни грубые резучие травы, и где посему бывает ранний покос» [3, с. 36]; аранцы, «оранцы, ранцы? ж. мн. сиб. каменистые, скалистые горы» [3, с. 36]; асясь «арх.-мез. чарус, вологодск. вадья, водья, окно в болоте; подмошный (под моховиною) ручей» [3, с. 48]; алань, елань «твер., ряз., тамб. луг, пастбище, пажить, пожня; ровное, потное, но не поемное, травное место» [3, с. 17].

4. Среди наименований, называющих полезные ископаемые России, можно выделить слова, устаревшие уже в XIX в., и заимствованные слова. К первым относится слово адамант «стар. алмаз, бриллиант; адамантовый, алмазный» [3, с. 9]; ко вторым – авантюрин (от итал. per avventura – «случай») «порода кварца со слюдистою искрою; златоискр, искряк, искряник» [3, с. 7]; адулар, адулярий «лунный камень, бледно-синеватый (лунного цвета) полевой шпат» [3, с. 11]; афанит «вид диорита (альбит и роговая обманка), более плотного и светлого» [3, с. 52].

V. В словаре широко представлены наименования дат, связанных с именами святых и народными обрядами. Например: Авдотьи-малиновки – «народное название для 4 августа: лесная малина доспела. Этот же день Евдокии-огуречницы: огурцы доспевают; он же Семи Отроков, сеногноя: дожди сено гноят. Авдотьи-плющихи – день 1 марта: плющит или гнетет снег» [3, с. 7]. В словаре семантизируются названия Агафии-коровятницы или Агафии-голендухи, Аграфены-купальницы, Аксиньи-полухлебницы, Акулины-гречушницы, Алексея теплого, Анастасии-овечницы, Аврамия-овчара, Андрея-наливы, Анны Зимней, Антипы-половода, арцывуриевой  недели, Афанасия-Ломоноса.

При толковании слова авсень упоминаются народные обряды, связанные с этим днем. Сейчас они перенесены на «Новый год и на Васильев вечер канун Нового года»: «так произносят слово это, известное почти только в акающих областях; вероятно овесень, первая встреча весны: первый день весны, 1 марта, коим прежде начинался год; ныне название это перенесено на Новый год и на Васильев вечер, канун Нового года. В песнях: тусень, титусень, туасень, таусель; щедрованье или обсев хозяина житом, с пожеланьями; свиная голова к обеду; вечером гаданья» [3, с. 7].

В.И. Даль дает толкование и чувашскому слову Авдан-сыры, которое обозначает «чувашский праздник в исходе октября, род поминок и спожинок; в переводе: петушье пиво; варят пиво и колют петуха. Анга-сыры (-соарен), их же праздник перед пашнею» [3, с. 5]. Тем самым читатель соприкасается с особенностями проведения национальных праздников у чувашского народа, испокон веков географически и культурно тесно связанного с русским народом.

Мы проанализировали лишь фрагмент лексической картины мира русского народа второй половины XIX в., представленный в «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля. Анализ словарного материала диалектного и иностранного происхождения показал, насколько многогранно живой русский язык того времени отражал картину мира народа, его этнографические особенности и характер. В.И. Даль подчеркивал богатую синонимику живого русского языка, который питали местные говоры и иностранные заимствования. В ходе исследования мы пришли к выводу, что местные слова не просто являлись синонимами существующим литературным словам, но и отражали этническую специфику быта и культуры населения определенной области России. С исчезновением подобных слов исчезает частичка духовной культуры народа.

Литература

1. Хруцкая Н.В. «Словарь живого великорусского языка» В.И. Даля / Н.В. Хруцкая // Рус. яз. и лит. – 2002. – № 1. – С. 10 – 13.

2. Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира / Б.А. Серебренников, Е.С. Кубрякова, В.И. Постовалова и др. – М. : Наука, 1988. – 216 с.

3. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка (современное написание слов) / В.И. Даль. – М. : «Цитадель», 1998. – 4472 с.

Аннотация 

Сергунина Т.А. Фрагмент лексической картины мира русского народа второй половины XIX в. (на материале «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля) 

В статье проанализированы представленные в Словаре В.И. Даля лексико-семантические группы имён существительных (в статьях на букву А), отражающие картину мира и этнографические особенности разных слоёв населения России XIX в.

Ключевые слова: картина мира, местные слова, этнографические особенности, семантизация слов, толкование слов.

Сергуніна Т.О. Фрагмент лексичної картини світу російського народу другої половини XIX ст. (на матеріалі «Тлумачного словника живої великоруської мови» В.І. Даля).

У статті проаналізовано лексико-семантичні групи іменників, які представлені у Словнику В.І. Даля (у статтях на літеру А). Вони відображають картину світу та етнографічні особливості різних прошарків населення Росії XIX ст.

Ключові слова: картина світу, місцеві слова, етнографічні особливості, семантизація слів, тлумачення слів.

Sergunina T.А. Fragment of the lexical world picture of the Russian people of the second half of XIX century. (based on the «Dictionary of the Living Great Russian Language» V. Dal)

The paper analyzes the lexical-semantic groups of nouns presented in the Dictionary of VI Dahl (in articles on the letter A), reflecting the view of the world and ethnographic features of different layers of the population of Russia in the XIX.

Key words: picture of the world, local words, ethnographic peculiarities, semanticization words, the interpretation of words.

УДК 81'374

А.В. Сидоренко  
(Стерлитамак, Башкортостан, Россия) 

Принцип кооперации и коммуникативные импликатуры Г.П. Грайса:

взгляд на проблему через призму лексикографических трудов В.И. Даля

В 1975 году американский учёный Г.П. Грайс опубликовал статью «Логика и речевое общение». Большое внимание исследователь уделяет понятию импликатура (implicature), которое отождествляется с терминами имплицирование, импликация (implying) и импликат (implicatum). Приведём пример из его работы, чтобы показать, как исследователь понимает данное явление: «Предположим, А и Б разговаривают о своем общем приятеле В, работающем в банке. А спрашивает, как дела у В на работе, и Б отвечает: «Думаю, более или менее в порядке: ему нравятся сослуживцы, и он еще не попал в тюрьму» [1, с. 219].

В обычной ситуации общения, как пишет учёный, диалог является последовательностью связанных между собой реплик и представляет собой «совместную деятельность участников, каждый из которых в какой-то мере признает общую для них обоих цель (цели) или хотя бы «направление» диалога» [1, с. 221 – 222]. Однако иногда цель диалога бывает довольно смутной, в таком случае «у собеседников остаётся «широкая свобода слова» [1, с. 225]. Однако «в любом случае, на каждом шагу диалога некоторые реплики исключаются как коммуникативно неуместные» [1, с. 222]. Таким образом, учёный формулирует принцип кооперации. Его соблюдение ожидается от участников диалога и заключается в том, что коммуникативный вклад каждого из участников определяется совместно принятой целью общения.

Выполнению этого принципа соответствует соблюдение некоторых постулатов, которые делятся на четыре категории.

Категория количества связана с количеством информации, которую надо передать. Её реализацию обеспечивают следующие постулаты:

«1. «Твое высказывание должно содержать не меньше информации, чем требуется (для выполнения текущих целей диалога)».

2. «Твое высказывание не должно содержать больше информации, чем требуется».

Категория качества требует того, чтобы высказывание соответствовало истине:

«1. «Не говори того, что ты считаешь ложным».

2. «Не говори того, для чего у тебя нет достаточных оснований».

С категорией отношения «связан один-единственный постулат – это постулат релевантности («Не отклоняйся от темы»)».

Категория способа, в отличие от предыдущих, отвечает не за то, что говорится, а за то, как говорится. Главный постулат здесь – «выражайся ясно».

Есть и иные постулаты – эстетические, социальные или моральные. Однако с целями речи связаны именно коммуникативные постулаты. Г.П. Грайс исследует случаи «эксплуатации постулата», заключающиеся в том, что «говорящий нарушает постулат с целью порождения коммуникативной импликатуры» [1, с. 229]. По мнению учёного, это своего рода фигуры речи.

Г.П. Грайс делает следующий вывод о природе явления: «Вычисление коммуникативных импликатур – это вычисление тех компонентов смысла, существование которых следует предположить, чтобы сохранить презумпцию соблюдения Принципа Кооперации» [1, с. 237]. Понимание импликаций, как следует из данного заключения, является необходимым условием для всякого общения и для любого передаваемого сообщения.

Очевидно, что существование Принципа кооперации и соответствующих ему постулатов интуитивно осознаётся рядовыми носителями языка. С нашей точки зрения, в пользу этого убеждения настойчиво свидетельствуют материалы, собранные В.И. Далем в «Толковом словаре живого великорусского языка» и в книге «Пословицы русского народа». Приводимые нами примеры считаем возможным разделить на три группы.

1. Первые из них представляют собой пословицы и поговорки, являющиеся ёмкими формулами для обозначения самих постулатов:

1.1. Постулат «Выражайся ясно» (категория способа) реализуется в следующих пословицах:

Не говори обиняком, говори прямиком. Твой намёк мне невдомёк. Чем околицей говорить, сказал бы прямо. Полно тебе околесить, выскажи прямо, чего хочешь? Кошку бьют, а невестке наветки дают. Намекни свинье вилами, чтоб в огород не лазила! [2, с. 403]. Дитя не плачет, мать не разумеет [3, I, с. 205].

1.2. Постулат «Не говори того, что ты считаешь ложным» (категория качества):

Худого не хвали, а хорошего не кори [там же, с. 160].  Всякая неправда грех [там же, с. 168]. Пей, ешь, а правду режь [там же]. Доброе дело – правду говорить смело [там же, с. 169]. Нечего Бога гневить, надо правду говорить. Не мучь христианской души прежде смерти (т.е. не ври) [там же, с. 170].

1.3. Постулат «Не говори того, для чего у тебя нет достаточных оснований» (категория качества):

Бойся вышнего, не говори лишнего! [там же].

1.4. Постулат «Твое высказывание не должно содержать больше информации, чем требуется» (категория количества):

Прямой, что шальной: ломит зря [там же, с. 174]. Во многословии не без пустословия. Во многом глаголании несть спасения [там же, с. 355]. Много знай, да мало бай! Лучше не досказать, чем пересказать. За кукушку (т.е. пустословие) бьют в макушку [там же, с. 357]. Затвердила сорока Якова одно про всякого [там же, с. 358].

1.5. Постулат «Не отклоняйся от темы» (категория отношения):

Занес дичь. Запорол околесную [там же, с. 176]. Много говорено, да мало сказано [там же, с. 355]. Из пустого в порожнее переливает [там же, с. 356].

1.6. Постулат «Твое высказывание должно содержать не меньше информации, чем требуется (для выполнения текущих целей диалога)» (категория количества).

Не доищешься слова [там же, с. 362]. Разговорчив, как устрица. Кланяться горазд, а говорить не умеет. У него слово слову костыль подаёт. Говорит, что родит (с потугами). Будь хоть дураком, да болтай языком [там же].

2. В словаре В.И. Даля можно обнаружить и своеобразные названия коммуникативных импликатур. Примером может служить слово намёк (В.И. Даль даёт такие синонимы к этому слову, как надоумка, наветка, обиняк [2, с. 403]). Намёк – «знак, словом или делом, для напоминанья и вразумленья» [там же]. Обиняк – «намёк, иносказанье, обоюдность речи, двусмысленность, загадочное объясненье. Говори не обинуясь, чем недоволен?» [там же, с. 424]. Одно из значений слова околесица – «обиняк, намёк, речь стороной; нелепица, пустяковина, бессмыслица. Околесицу несёт. Он всегда городит околёсную, колесит окольную… Полно тебе околесить, выскажи прямо, чего хочешь?». Окольные речи – «сторонние, не идущие к делу; речи стороной, намёки, обиняки. Чем околицей говорить, сказал бы прямо» [там же, с. 432].

3. Наконец, третья группа примеров представляет для нас наибольший интерес. Её составляют слова, ярко и образно именующие нарушителей указанных постулатов. Так, околесником называют человека, который «говорит длинно, пространно и бестолково, путаницей» [там же]. Следуя определению В.И. Даля, отметим, что околесник нарушает выделенные Г.П. Грайсом постулаты количества (высказывание должно содержать не больше и не меньше информации, чем требуется) и способа («выражайся ясно»).  Балаболка (балабон, балабола) – «пустомеля, болтун, у кого язык ходит балаболкой, мелет балаболу, пустяки» [там же, с. 30]. Балаболка является нарушителем категорий качества (запрет на высказывание ложных и безосновательных утверждений) и отношения («не отклоняйся от темы») [1, с. 222 – 223]. Подобен балаболке и балама – «непостоянный, пустой и болтливый человек» [2, с. 30]. Для нарушителя категории качества  существует большое количество наименований, образованных способом сложения различных основ с корнем «пуст»: пустобай, пустобрёх, пустовраль, пустоврака, пустовира, пустомол, пустомеля, пустоплёт, пустослов, пустомолва, пустохлыст, пустоплюй [2, с. 548]. Очевидно, что все представленные номинации отражают своеобразие лексикографического материала В.И. Даля, находятся вне состава общеупотребительной лексики и обозначают лиц, в своём речевом поведении недостаточно соблюдающих выделенный Г.П. Грайсом принцип кооперации.

Лексикографические труды В.И. Даля по праву считаются кладезем русского слова и мысли. Как мы убедились, материалы словарей В.И. Даля содержат единицы, позволяющие именовать различные предметы и лица, отличающиеся порой едва заметными деталями (как, к примеру, околесник и балама). Известная концепция Г.П. Грайса, проиллюстрированная с помощью материалов словарей В.И. Даля, обретает в глазах исследователя довольно «живописный», образный характер. Предпринятое нами исследование позволяет протянуть мосты между идеями американского учёного и миром русской культуры.

Литература

1. Грайс П. Логика и речевое общение / П. Грайс // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 16.  – М. : Прогресс, 1985. – С. 217 – 238.

2. Даль В.И. Толковый словарь русского языка. Современная версия / В.И. Даль. – М. : Эксмо-пресс, 2000. – 736 с.

3. Пословицы русского народа : сб. В. Даля : В 2 т. – М. : Худож. лит., 1989.

Аннотации

Сидоренко А.В. Принцип кооперации и коммуникативные импликатуры Г.П. Грайса: взгляд на проблему через призму лексикографических трудов В.И. Даля 

Автор статьи иллюстрирует работу Г.П. Грайса «Логика и речевое общение» материалами лексикографических трудов В.И. Даля. Все примеры делятся на три группы: первые обозначают постулаты речевого общения; вторые своеобразно именуют коммуникативные импликатуры; третьи указывают на нарушителей постулатов.

Ключевые слова: импликатура, постулат речевого общения, принцип кооперации, словарь, диалог.

Сидоренко А.В. Принцип кооперації та комуникатівні імплікатури Г.П. Грайса: погляд на проблему крізь призму лексикографічних праць В.І. Даля 

Автор статті ілюструє роботу Г.П. Грайса «Логіка та мовне спілкування» матеріалами лексикографічних праць В.І. Даля. Усі приклади поділяються на три групи: перші означають постулати мовного спілкування; другі своєрідно іменують комуникативні імплікатури; треті вказують на порушників постулатів.

Ключові слова: імплікатура, постулат мовного спілкування, принцип кооперації, словник, діалог.

Sidorenko A.V. Cooperative principle and communicative implicature of G.P. Grice: view on the problem through the lexicographical works of V.I. Dahl 

The author illustrates the article «Logic and conversational» of G.P. Grice by lexicographical works of V.I. Dahl. All examples are divided into three groups: 1) conversational maxims; 2) original definitions of communication implicatures; 3) people who don’t follow these maxims.

Key words: implicature, conversational maxims, cooperative principle, dictionary, conversation.

УДК 81

Е.В. Синицына 
(Волгоград, Россия)

Значение «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля для современных диалектологических исследований

Научные работы по диалектологии, посвящённые различным аспектам лингвистики и рассматривающие разные уровни языка (лексику и фразеологию, фонетику и грамматику) обычно базируются на материалах диалектологических словарей, и данные, имеющиеся в словаре о тех или иных словарных единицах, в том числе различные лексикографические пометы и, конечно, контекст, являются той основой, на которой строится работа: проводится анализ языковых единиц и делаются определённые выводы.

Очевидно, что при глубоком, комплексном анализе диалекта невозможна ориентация на один словарь, к примеру, словарь определённой местности, конкретного говора. Диалектологи в ходе работы обязательно обращаются к толковым, фразеологическим и словообразовательным словарям современного русского языка, к диалектологическим словарям других говоров. Также  могут привлекаться для сравнения материалы исторических и этимологических словарей.

Заметим, что в диалектах, в живой разговорной стихии, быстрее появляется нечто новое, поскольку в них отсутствует кодифицированность, но одновременно с этим фактом, говоры могут сохранять древние лексические, словообразовательные и грамматические черты. То, что уже утрачено в литературной речи, может ещё активно использоваться в диалекте. Например, некоторые говоры сохраняют древнерусскую форму слова свекровьсвекры. И такие реликты можно найти не только на лексическом уровне языка. Так, например, в южнорусском наречии сохранились древние формы личных местоимений в родительном и винительном падежах – мене, тебе, себе (морфологический уровень), а в севернорусском наречии сохранилось оканье, когда-то бывшее общей чертой древнерусского языка (фонетический уровень).

Мы считаем, что наиболее эффективно изучать говоры именно во взаимосвязи синхронии и диахронии. Рассмотрение какой-либо темы с двух позиций – современной и исторической – обеспечит наиболее полные, обстоятельные и максимально верные выводы.

Конечно, чисто синхроническое изучение языка также не «оторвано» от истории языка, и мы нисколько не умаляем достижений синхронического направления в изучении языка, но с другой стороны, не можем согласиться с учёными, отрицающими возможность сочетания синхронического и диахронического подхода, рассматривающими эти два подхода к явлениям языка как антиномию. Выдающийся советский лингвист В. Н. Сидоров писал: «Не нужна диахрония, когда я изучаю язык в его структуре, то есть как вещь, которая реальна и находит свое употребление. Если вы, положим, хотите изучить шкаф, его назначение, вы будете говорить просто: вот эти полочки для того-то, эти для другого. А как его сделал столяр, вам совершенно не нужно знать. Это неверно говорят, что в синхронии будто бы всегда есть диахрония. Синхрония должна быть чиста от диахронии» [1]. Такое достаточно категоричное высказывание более правомерно в отношении изучения литературного языка, но диалектологическое исследование, даже если целью его не является этимологическая реконструкция слов как таковая или выявление архаических черт в современных говорах, трудно провести, не обращаясь к истории языка.

Это связано с некоторыми особенностями диалекта и его изучения: и с отсутствием письменной формы диалекта, и с повышенной вариативностью форм, и с большим разнообразием говоров, и с быстрыми изменениями, происходящими в диалекте в настоящее время, и с достаточно трудоёмким процессом сбора диалектологического материала для составления словарей.

Остановимся немного подробнее на процессе составления словарей и их подготовке к изданию. Конечно, современные технические средства, такие как диктофон, видеокамера и компьютер, существенно облегчают работу диалектологов, но в любом случае, сбор материала занимает большое количество времени и требует тщательной выверки собранных единиц. Очевидно, что в словарь должны попасть не продукты авторского словотворчества разных людей, а постоянно употребляемые слова, формы слов и фонетические особенности, собственно, представляющие собой говор той или иной местности. Также словарные статьи в диалектологических словарях должны содержать контексты, хорошо демонстрирующие употребление и значение слова.

Сбор материала и последующая его обработка с оформлением словарных статей длятся не один год. И слова, зафиксированные в итоге в словаре, могут уже выйти из активного употребления к моменту выхода словаря. Ведь, как известно, лексический уровень языковой системы наиболее подвижен, особенно в разговорной речи и диалекте. Таким образом, исследования, проводимые на основе данных различных словарей говоров, не могут, строго говоря, считаться чисто синхроническими, даже если в них рассматриваются языковые парадигмы на синхронном срезе.

Итак, рассматривая диалект в синхронии и диахронии, исследователи обращаются к различным историческим словарям, одним из которых, является словарь, значение которого для диалектологии и языкознания в целом трудно переоценить; это «Толковый словарь живого великорусского языка», составленный Владимиром Ивановичем Далем.

В.И. Даль был одним из первых русских диалектологов и сам собирал материал для своего словаря: слова, контексты их употребления и этнографические сведения. Проделанная им в течение 53 лет работа поистине грандиозна: в словаре содержится около 200 000 слов и 30 000 пословиц, поговорок, загадок и присловий, служащих для пояснения смысла приводимых слов. В словаре огромное количество контекстов. Словарь очень полно демонстрирует живой народный язык с его областными вариантами, с лексикой письменной и устной речи XVIII – XIX веков и представляет собой ценнейший материал для всех людей, интересующихся русским языком, но в первую очередь, конечно, для лингвистов, в частности, для русистов и диалектологов.

Обратимся к конкретному примеру использования «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля в работе по диалектологии.

Несколько лет занимаясь изучением семантики диалектных глагольных префиксов, мы проводим параллели с древнерусским языком и с русским языком разных периодов развития, используя соответствующие словари, в том числе, словарь В.И. Даля, чтобы выявить, как трансформируется и развивается семантика приставок с течением времени.

Наиболее обстоятельно нами была проанализирована глагольная приставка по-, для которой была определена приблизительная семантическая динамика c IX века по настоящее время и тенденции развития семантики этой приставки, которые мы определяем, ориентируясь на современные говоры [2]. Отметим, что наше исследование посвящено конкретному диалекту, а именно донским казачьим говорам.

У префикса по- в литературном языке насчитывается обычно 5 значений, и мы ориентируемся именно на это количество, представленное, в частности, в «Русской грамматике» 1980 г. Эти 5 значений для удобства мы кратко обозначим следующим образом: ‘завершённость’, ‘временная ограниченность’, ‘начало действия’, ‘множественность’, ‘неинтенсивность действия’.

В результате подсчётов, проведённых на материалах нескольких словарей, мы можем проиллюстрировать семантическую динамику префикса по- с помощью диаграммы, где цифры над столбцами диаграммы обозначают:

1 – «Материалы для словаря древнерусского языка» И.И. Срезневского (том 2).

2 – «Словарь русского языка XI XVII веков» (тома 15, 16, 17, 18).

3 – «Толковый словарь живого великорусского языка» В.И. Даля (том 3).

4 – «Словарь русского языка» в 4-х т. под ред. А.П. Евгеньевой (том 3).

5 – «Большой толковый словарь донского казачества» и «Словарь донских говоров Волгоградской области».

См. диаграмму:

Диаграмма

Мы видим, что глаголов, где префикс по- имеет значение завершённости (напр., диал. вечерять – повечерять, лит. ужинать – поужинать – буквально ‘завершить процесс по названному глаголу’) в говорах не намного больше, чем в литературном языке и существенно меньше, чем в русском языке более ранних периодов развития: 26% в литературном языке к 31% в диалекте (тогда как в древнерусском языке этот показатель составляет целых 73%, а по словарю русского языка XI – XVII веков – 52%).

Самое продуктивное значение префикса по- в современном русском языке – это ‘множественность’(напр., диал. поприехать ‘приехать (обо всех, многих)’, посхоронить ‘попрятать (всё, многое)’, лит. попрятать, попрятаться): число глаголов, в которых префикс придаёт именно это значение, последовательно увеличивается: 9% в древнерусском языке, 20% – в русском языке XI – XVII вв. (по материалам соответствующих словарей), 34% – по словарю В.И. Даля и 36% в говорах. Тот факт, что в русском литературном языке глаголов, где префикс по- придаёт значение множественности, существенно меньше, объясняется тем, что большинство таких глаголов относятся к разговорной речи, просторечию и диалектам.

Эта диаграмма чётко иллюстрирует тот факт, что семантика префикса по- в современном донском диалекте имеет больше сходств с русским языком, представленным в словаре В.И. Даля, чем с современным русским языком (по данным «Словаря русского языка» под ред. А.П. Евгеньевой). Удельный вес значений множественности, временной ограниченности и начала действия, высчитанный по словарю В.И. Даля и словарям современных казачьих говоров, практически одинаков, что само по себе очень интересно, ведь материалы словаря Даля относятся к первой половине XIX в. Безусловно, прежде всего, такое сходство связано с тем, что в словаре В.И. Даля зафиксировано множество диалектных единиц, но также этот факт отражает наличие некоторых архаичных черт, присущих префиксальным глаголам, в рассматриваемом говоре и ряд изменений в семантике префиксов, происходящих в настоящее время в диалекте.

Некоторые префиксы в донском диалекте, по нашим наблюдениям, обнаруживают значения, имевшиеся у них в древнерусском языке, кроме того, донской диалект сохраняет в употреблении некоторые префиксальные глаголы древнерусского языка, лишь с небольшими изменениями, тогда как в современном русском литературном языке эти глаголы употребляются, но с другими приставками. Установить связь между древнерусским языком и современными говорами нам помогает словарь В.И. Даля и другие словари.

Рассмотрим несколько примеров префиксальных глаголов. Глагол вздева́ться (Ну, вздивайся паскарея, и пайдём) – ‘одеваться’ [3, с. 76]. В словаре древнерусского языка имеется слово вздевати, одно из его значений – ‘надевать’ [4, I, с. 363], в толковом словаре Даля это слово также зафиксировано, притом без областных или других помет, ограничивающих его употребление [5, I, с. 196]. Таким образом, донской диалект сохраняет в активном использовании устаревшее слово, которое ещё в XIX в., судя по его наличию в словаре Даля, использовалось повсеместно, а в русском литературном языке полностью заменилось на аналог с приставкой на- или о- (надеть, одеваться). Диалектных единиц *вздевать и *вздеть не отмечено ни в словарях донского диалекта, ни в «Словаре русских народных говоров», но, на наш взгляд, существует достаточная вероятность того, что они используется в диалектной речи.

Догляда́ть (Я сама даглядала за скатинай) – ‘присматривать, ухаживать за кем-либо, чем-либо’ [3, с. 134]. В русском литературном языке имеется также слово приглядеть – приглядывать, которое в словарях даётся с пометой «разговорное» [6, с. 589]. Таким образом, в диалектном примере наблюдается использование приставки до- вместо при-. Префикс до- имеет здесь значение, отсутствующее у него в литературном языке, которое можно охарактеризовать как ‘неполнота или, скорее, неинтенсивность действия, названного глаголом’. Однако маловероятно, что это случай расширения семантики приставки до- (расширение семантики префиксов – один из процессов, которому подвергаются глагольные префиксы в диалекте в настоящее время), и мы можем привести следующие доказательства того, что префикс в данном глаголе употреблён в одном из древних значений.

Во-первых, глагол доглядывать со значением ‘наблюдать, присматривать’ (без областных помет) имеется в словаре Даля, где также отмечена пословица с использованием этого глагола Не доглядишь оком, так заплатишь боком [5, I, с. 450], что может свидетельствовать о том, что глагол очень широко и долгое время бытовал в разговорной речи. Во-вторых, в словаре древнерусского языка есть глагол дозирати, его значение у Срезневского, к сожалению, не отмечено, имеется лишь пример: Людеи отвсюду блюсти и дозирати [4, I, с. 690], из которого становится понятно, что его значение – ‘наблюдать’, то есть одно из тех, которое отмечено и у Даля; вполне возможно, что имелось и значение ‘присматривать’.

По нашему мнению, в древнерусском языке не могло не быть и слова *доглzдывати, только оно не зафиксировано ни в каких письменных памятниках в силу его замены на книжное дозирати, тогда как доглядывать, очевидно, относилось к разговорной речи. К сожалению, это лишь предположения, однако употребление префикса до- в глаголе дозирати также является аргументом в пользу того, что глагол доглядать, зафиксированный в донском диалекте, а также в других говорах русского языка, а именно в орловских, курских, новгородских [7, VIII, с. 87] является реликтовым.

Дожида́ть (Дажидаю старика из горада, ишшо фчира уехал) – ‘ожидать’ [3, с. 134]. Можно допустить, что это смешение двух слов: возвратной формы с приставкой до- и постфиксом -ся (дожидаться) и глагола ожидать. Но в словаре древнерусского языка находим: дожидати – ‘дожидать’. Не дожидаеши мл&твы. [4, I, с. 690]. В словаре Даля этот глагол также ещё имеется в активной лексике: дожидать или дожидаться – ‘ждать, ожидать, выжидать’ [5, I, с. 453]. А в словаре современного русского языка это слово отсутствует, тогда как донские казачьи говоры, наряду с другими русскими диалектами – вологодскими, ярославскими, калужскими, рязанскими и др. [7, VIII, с. 92] – сохраняют его в использовании.

Вы́чеврить (Как мужыка схаранила, вычиврила, ни угадаиш. Бяда заставить вычиврить) – ‘осунуться, похудеть’ [3, с. 100]. В толковом словаре В.И. Даля ещё зафиксировано устаревшее теперь слово почавреть или зачавреть со значением ‘зачахнуть, завянуть’, также имеется и слово вычавреть с областной пометой [5, I, с. 325]. Диалектный глагол вычавреть также употребляется в говорах Смоленской области [7, VI, с. 65].

Таким образом, как удаётся установить, в современных говорах употребляются слова, ушедшие из литературного языка сто и более лет назад (напомним, наше исследование ограничивается префиксальными глаголами и основывается на донском диалекте). И основную роль при проведении анализа диалектных единиц играют различные словари русского языка, один из которых – «Толковый словарь живого великорусского языка» В.И. Даля – особенно полезен в работах по диалектологии, так как содержит огромное количество слов из разных русских говоров более чем вековой давности, что, конечно, представляет собой огромную ценность для современной науки, особенно для исследований с диахроническим аспектом.

Литература 

1.Синхрония и диахрония [Электронный ресурс]: Энциклопедический словарь филолога. URL: http://slovarfilologa.ru/193/ (дата обращения: 25.10.11).

2. Синицына Е.В. Семантические характеристики глагольных префиксов в синхронии и диахронии (на материале донских казачьих говоров) / Е.В. Синицына. – Дис. … канд. филол. наук. – Волгоград, 2010. – 175 с.

3. Большой толковый словарь донского казачества / редкол.: В.И. Дегтярёв, Р.И. Кудряшова и др. – М. : Астрель, 2003. – 608 с.

4. Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка : В 3 т. / И.И. Срезневский. – М. : ГИС, 1959.

5. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка : В 4 т. / В.И. Даль; под ред. И. А. Бодуэна де Куртенэ. – М. : Прогресс, 1994.

6. Ожегов С.И. Толковый словарь русского языка. – 4-е изд., доп. / С.И. Ожегов, Н.Ю. Шведова. – М. : ООО «А Темп», 2006. – 944 с.

7. Словарь русских народных говоров / под ред. Ф.П. Филина, Ф.П. Сороколетова. – Вып. 1 – 41. – СПб. : Наука, 1965 – 2007.

Аннотации 

Синицына Е.В. Значение «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля для современных диалектологических исследований

В статье рассказывается о связи синхронии и диахронии в работах по диалектологии, об использовании исторических словарей русского языка в диалектологических исследованиях и о роли «Толкового словаря живого великорусского языка»    В.И. Даля в изучении диалектов; приводятся конкретные примеры.

Ключевые слова: диалект, глагольный префикс, синхрония и диахрония, семантика.

Синицина О.В. Значення «Тлумачного словника живої великоруської мови» В.І. Даля для сучасних діалектологічних досліджень

У статті розповідається про звязок сінхронії та діахронії у працях по діалектології, про використання історичних словників російської мови у діалектологічних дослідженнях та про роль «Тлумачного словника живої великоруської мови» В.І. Даля для дослідження діалектів; наводяться конкретні приклади.

Ключові слова: діалект, глагольний префікс, сінхронія та діахронія, семантика.

Sinitsyna E.V. The Importance of «Explanatory Dictionary of Russian Language» by V.I. Dal to Up-to-date Dialectological Researches

The article tells about the connection of synchronism and diachrony in dialectological works, about using of historical dictionaries of Russian language in dialectological researches and about the role of «Explanatory Dictionary of Russian Language» by V.I. Dal in studying dialects; specific examples are given.

Key words: Dialect, verb prefix, synchronism and diachrony, semantics.

УДК 811. 161.1—14’2

И.А.Соболева 
(Луганск, Украина)

В.И. Даль и история русского арго

Если ты долго смотришь в бездну,

то бездна тоже смотрит в тебя.

Ф. Ницше.

Цель статьи – описать такое крайне противоречивое, исторически не зафиксированное и семантически подвижное  явление, как арго, в его соотнесенности с семантико-понятийной дихотомией «жаргон – сленг».

Внелитературная лексика – одно из самых противоречивых явлений языковой культуры. Пожалуй, трудно найти какой-нибудь иной лингвистический феномен, по поводу которого столь диаметрально противоположно расходились бы мнения исследователей. «Получилось так, что описывая арго, жаргоны и сленг, лингвисты создали свой жаргон, причем в отличие, например, от носителей «блатной музыки», сами лингвисты понимают друг друга не всегда» [1, с. 16].

Действительно, понятия «арго», «жаргон», «сленг» в современной научной литературе нередко смешиваются или, во всяком случае, нечётко разграничиваются. В настоящее время существует множество терминов, употребляющихся как синонимические: «арго, арготизм», «жаргон, жаргонизм», «интержаргон», «жаргонизированная лексика», «сленг, сленгизм», «сниженная разговорная лексика» и так далее. Термины пересекаются, «перетекают» друг в друга, раскрывают одно и то же с разных точек зрения, включают друг друга, иногда метонимически и метафорически переносятся друг на друга.

Примером такого терминологического смешения может служить следующее определение сленга: «Сленг (жаргон, арго) – разновидность речи, используемая преимущественно в устном общении отдельной относительно устойчивой социальной группой, объединяющей людей по признаку профессии или возраста» [2, с. 4-5].

Однако «каким бы ни казалось разнородным это словесное многоцветье, в комплексе оно составляет единую мозаичную систему. Систему, обнаруживающую формальную и смысловую преемственность русского жаргона во времени и пространстве» [3, с. 3]. В самом деле: еще два десятилетия назад многие исследователи языка смотрели на жаргон, сленг, арго как на словесный сор, сорняк, который необходимо с корнем вырывать из здоровой, «великой и могучей» почвы русского языка. Вырезая, игнорируя и не замечая жаргон, пуристы, по сути, уничтожали и замалчивали ту животворную среду, которая не давала превратиться литературному языку в омертвевший канцелярит.

В предисловии к «Большому словарю русского жаргона» сказано: «Русский жаргон, «живой как жизнь», продолжает развиваться и динамизировать современный русский язык, преодолевая все запреты» [3, с. 3].

Состояние современной языковой ситуации делает необходимым и актуальным уточнение понимания терминов «арго», «жаргон», «сленг» как эксплицитно-коннотативных стратов в функциональной парадигме русского национального языка.

Традиционно под «арго» понимаются «условные знаки, выработанные спецификой общения людей, объединенных с учетом их жизненного опыта, специальной групповой направленностью поведения, потребностей, взглядов» [4, с. 27], или «особый язык некоторой ограниченной профессиональной или социальной группы, состоящей из произвольно избираемых видоизмененных элементов одного или нескольких естественных языков» [4, с. 5-12].

Достаточно часто термин «арго» употребляется в узком смысле, обозначая способ общения деклассированных элементов, распространенный в среде преступного мира или лексемы преступных элементов общества, желающих сделать свою речь «тайной», непонятной для других, засекретить её содержание. В последнее время термин «арго» употребляется и в значении «своеобразное экспрессивно-эмоциональное средство» [2, с. 7].

Тюремный, лагерный жаргон и язык преступного мира как никогда активен в последние десятилетия. В современном социуме этот язык играет весьма важную роль и, следовательно, не может пройти мимо внимания исследователей, ориентирующихся на анализ социолингвистических факторов, которые в значительной мере определяют содержание проблемы «язык и социум».

В тоталитарном обществе корпоративные свойства арго делали его привлекательным для всех, кого так или иначе не устраивала советская действительность: от диссидентов до любителей джаза и андерграунда. В «Лингвистическом энциклопедическом словаре» в статье «Арго» отмечено: «Арго употребляется, как правило, с целью сокрытия предмета коммуникации, а также как средство обособления группы от остальной части общества. Термин «арго» чаще употребляется в узком смысле, обозначая способ общения деклассированных элементов (воровское арго)» [4, с. 43].

Таким образом, первичная функция арго – это функция эзотерической коммуникации, передача информации через систему намеков и подтекста. Казалось бы, это наиболее закрытый для «непосвящённых» язык, и тем не менее он с большей или меньшей активностью включается в речевое общение и в разные жанры публицистической речи.

Лексика криминальных элементов имеет ряд названий: арго, жаргон, байковый язык, феня, соня, музыка, блатная музыка, акцент, рыбий язык и другие.

Слово «арго» (фр. аrgot) представляет собой искаженное «эрго» (фр. ergot) – «шпора петуха», символ воровского ремесла. Французские преступники ХIII – ХIV вв. использовали эту часть петушиной лапки как опознавательный знак и носили на поясе, чтобы узнавать своих.

С середины ХIХ в. слово «арго» стало употребляться во Франции и для обозначения лексики деклассированных элементов, и для различных жаргонов, и даже фамильярно-разговорной речи парижан.

В России термин «арго» в художественной литературе появился в середине ХIХ в., а среди языковедов получил распространение лишь в начале ХХ в. Лексика деклассированных элементов в середине ХIХ в. называлась условным языком преступников, байковым языком, музыкой. Эти слова использованы, например, в названии рукописи В.И. Даля «Условный язык петербургских мошенников, известный под именем музыки или байкового языка». Байковый происходит от слова «байка» - «побасенка, сказочка», а это слово, в свою очередь, образовалось от глагола «баять» - «говорить» [5, с. 134 - 137].

Словарь «Условный язык петербургских мошенников» В.И.Даль составил в 1848 году. Он стал первым лексикографом, обратившим внимание на арготизмы. В его работе приводится около ста шестидесяти лексем и двадцать примеров словоупотребления. Арготизмы Даль собирал, когда работал в Министерстве внутренних дел. Однако не случаен, видимо, и тот факт, что В.И.Даль родом из современного Донбасса, а известный современный жаргонолог  В.Елистратов соотносил появление языка преступников с беглыми крестьянами, которые в конце ХVI – начале XVII в. селились в бассейнах рек Волги и Дона. Эти места, по его мнению, стали центрами русской преступности [6].

В «Толковом словаре живого великорусского языка» приводятся примеры употребления арготизмов: «Что стырил? Срубил шмель да выначил скуржаную лоханку. Стрема,  каплюжник: перетырь жулику да прихерься. А ты? Угнал скамейку да проначил на веснухи». То есть: «Что украл? Вытащил серебряный кошелек да серебряную табакерку. Чу, полицейский: передай мальчишке да притворись пьяным. А ты? Украл лошадь да променял на часы».

А вот пример словарной статьи арготической лексемы «мазурик» из «Толкового словаря живого великорусского языка»:

«МАЗУРИК, нвг. мазурник, мазурин (от мазур - поляк, или от мазуля – замарашка, оборванец) – карманный вор, комнатный и уличный в городах, особ в столицах, где они придумали свой язык, байковый или музыку» [7, с. 126].

Таким образом, В.И.Даль стал первым русским лексикографом, обратившим внимание на арготизмы. В его словаре «Условный язык петербургских мошенников» приводится около ста шестидесяти лексем и двадцать примеров словоупотребления. Даль продемонстрировал объективно-научный, беспристрастно-профессиональный подход в изучении этого своеобразного лексического пласта. Как жаль, что в советском языкознании  такой подход считался неправильным, в связи с тем, что подобный язык не заслуживает научного описания, и ему уготована близкая и неминуемая смерть. Интервенция жаргона, арго и сленга в конце XX – XXI вв. показала, что Даль и этом вопросе проявил гораздо большую дальновидность и мудрость по сравнению со многими советскими языковедами.

Однако традиции далевского подхода в изучении русского арго не остались незамеченными его научными последователями. В начале ХХ в. к слову «музыка» прибавилось определение «блатная». В 1908 г. появился словарь В.Ф.Трахтенберга с названием «Блатная музыка. «Жаргон» тюрьмы» [8]. И.А.Бодуэн де Куртенэ в статье, посвященной изучению арго, называет его не иначе, как блатная музыка. В небольшой статье (всего две страницы) словосочетание «блатная музыка» встречается двенадцать раз [9, с. 161 – 162.]. Позднее слово «блат» в значении арго приобрело права литературности и даже зафиксировано как термин в «Словаре-справочнике лингвистических терминов» Д.Э. Розенталя и М.А. Теленковой [10, с.30].

Наиболее распространенное неофициальное название арго – феня. Феня – это измененное офеня, коробейник – «торговец мелким товаром». Даже фразеологизм по фене ботать, появившийся в 10-х гг. ХХ в. и означающий «говорить на арго», является видоизменённым по офене болтать, то есть говорить на условном языке офеней. Порой свою лексику уголовники называют несколько пренебрежительно – фенька. Потом по аналогии слово феня заменили на соня. В 1920-х гг. преступники не только ботали, но и стучали по фене (по соне), куликали по-свойски. Несколько позже уже стали курсать или кургать по фене (соне) [9, с. 128 – 132.].

До сих пор среди историков языка, юристов ведутся споры о времени и месте зарождения арго русских криминальных элементов. Одни (Р. Шор, А. Леонтьев, А. Шахнарович, В.Битов) предполагают, что язык преступного мира возник в эпоху денежного и торгового капитала: в Германии – в ХIV веке, во Франции – в ХV веке, в Англии – в ХVI веке, в России – в ХVIII веке.

Совершенно иная точка зрения у составителя словаря «Блатная музыка. «Жаргон» тюрьмы» В.Ф.Трахтенберга. Он считал, что арго произошло от офенских условных обозначений, которые обнаружил в рукописях ХVII в. [8, с. 7]. Для подобного утверждения есть много веских оснований. В дореволюционном арго уголовников имелось много слов, заимствованных из условно-профессионального языка офеней. И сами преступники считали, что арго обогащалось офенскими словами. Такие данные приводит М. Грачёв [11, с. 128-132]. Это неудивительно: ведь деклассированные элементы – достаточно монолитное сообщество, передающее из поколения в поколение различные неформальные законы, предания, легенды, поэтому в арго имеются древние слова, восходящие даже к временам «Русской правды» Владимира Мономаха. Например, арготизм вира – означает «убийство», а в «Русской правде» вира – «штраф за убийство». То есть, в арго, как и в территориальных диалектах, сохранились элементы древнерусского языка. С одной только оговоркой: в говорах присутствуют и лексические, и грамматические, и фонетические элементы, а в арго – только лексические.

На наш взгляд, арго зародилось не вдруг, не в одном месте и не от одной социальной группы (тех же офеней). Появление языка преступников следует отнести к тому времени, когда на Руси возникает власть как инструмент управления, появляются первые города, общество начинает делиться на классы  - тогда и появляется организованная преступность. Эта точка зрения перекликается с утверждением исследователя языка французских деклассированных элементов Э.М. Береговской: «Из одиннадцати веков существования французского языка арго, которое появилось как язык деклассированных, язык бродяг, нищих, преступников, сопутствует ему, по крайней мере, восемь. Дата его рождения не отмечена никакими страсбургскими клятвами, и установить ее даже условно невозможно. Появление арго относят примерно к началу ХII века. Оно связывается с возникновением на севере Франции феодальных городов с их разнообразными ремеслами и резкими социальными противоречиями» [12, с. 24].

Таким образом, зародившись в Древней Руси и сформировавшись где-то в середине ХVII века, русское арго получило дальнейшее развитие в ХIХ – ХХ веках. Но это уже совершенно иной период функционирования арго, называемый некоторыми филологами «необъявленной войной с литературным языком». С социолингвистической, как, впрочем, и общефилологической,  точки зрения каждое слово священно и обладает способностью влиять не только на тех, на кого оно направлено, но и на тех, кто им пользуется. Как здесь не вспомнить слова Ф.Ницше, вынесенные нами в эпиграф: «…Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».

Литература

1. Федяев С.В. Арго – Жаргон – Сленг / С.В.Федяев // Гуманитарные науки на границе тысячелетий. – Краснодар : КГУ, 1997. – С. 15 – 31.

2. Митрофанов Е.В. Молодежный сленг : опыт словаря / Е.В. Митрофанов, Т.Г. Никитина. – М. : Из глубин, 1994. – 467с.

3. Мокиенко В.М. Большой словарь русского жаргона / В.М. Мокиенко, Т.Г. Никитина. – СПб. : Норинт, 2000. – 720 с.

4. Лингвистический энциклопедический словарь. – М. : Сов. энцикл., 1990. – 682 с.

5. Даль В.И. Условный язык петербургских мошенников, известный под именем музыки или байкового языка / В.И. Даль // Вопр. языкознания. – 1990. – № 1. – С. 134 – 137.

6. Елистратов В.С. Словарь русского арго : материалы 1980 – 1990 гг. / В.С. Елистратов. – М. : Рус. словари, 2000. – 694 с.

7. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка / В.И. Даль. –М. : Рус. яз., 1978. — Т. 3. – 699 с.

8. Трахтенберг В.Ф. Блатная музыка «Жаргон» тюрьмы / В.Ф.Трахтенберг. — СПб. : 1908. –ХХ, 116 с.

9. Бодуэн де Куртенэ И.А. «Блатная музыка» В.Ф.Трахтенберга / И.А.Бодуэн де Куртенэ // Избр. тр. по общему языкознанию. – М. : АН СССР, 1963. – С. 161 – 162.

10. Розенталь Д.Э. Словарь – справочник лингвистических терминов / Д.Э. Розенталь, М.А. Теленкова. – М. : Просвещение, 1985. – 399 с.

11. Грачёв М. Интервенция криминального языка / М. Грачёв // Наука и жизнь. – 2009. – № 1. – С. 128 – 132.

12. Береговская Е.М. Социальные диалекты и язык современной французской прозы / Е.М. Береговская. – Смоленск : СГПИ, 1975. — 120с.

Аннотации 

Соболева И.А. В.И. Даль и история русского арго 

Статья посвящена проблемам истории арго как подсистемы русского национального языка. В работе описано такое крайне противоречивое, исторически не зафиксированное и семантически подвижное явление, как арго, в его соотнесённости с семантико-понятийной дихотомией «жаргон – сленг».

Ключевые слова: арго, феня, жаргон, блатной язык.

Соболєва І.О. В.І. Даль та історія російського арго

Стаття присвячена проблемам історії арго як підсистеми російської національної мови. У роботі описано таке дуже суперечливе, історично не зафиксоване та семантично рухливе явище, як арго, у його співвідношенні з семантико-понятийною діхотомією «жаргон – сленг».

Ключові слова: арго, феня, жаргон, блатна мова.

Soboleva I.A. V.I. Dal and Russian history of argo  

This article considers the role of the reduced language means (jargon, argo, slang) on the material of the modern publicistic discourse in the repertoire of the modern language personality.

Key words: modern publicistic discourse, reduced language means, jargon, modern language situation.


Обновлено 01.07.2012 21:01